Иван Петров – Исповедь выжившего демона (страница 3)
Он почувствовал, как внутри него что-то лопнуло. Ограничители, сдерживающие его истинную форму, рухнули. Кожа на руках Элиаса начала лопаться, обнажая черную, чешуйчатую плоть, покрытую пульсирующими венами. Пальцы удлинились, превращаясь в когти, способные разрывать сталь. Из спины вырвались огромные, кожистые крылья, разрывая пальто в клочья.
Но это была не полная трансформация. Тело Элиаса не выдержало бы такого давления. Азазель лишь позволил части своей силы просочиться наружу, используя человеческую оболочку как проводник.
Пастух застыл, словно ошеломленный увиденным. Громкоговоритель издал тихий, свистящий звук.
Азазель бросился в атаку. Он двигался быстрее, чем человеческий глаз мог уследить. Его когти вонзились в грудь существа, разрывая лохмотья и проникая вглубь.
Но вместо плоти и крови его пальцы встретили лишь пустоту и пепел.
Пастух не был живым существом. Он был воплощением идеи, страха, застывшего в форме. Его тело было соткано из теней и забытых воспоминаний.
Существо издало скрежещущий смех и ударило Азазеля в грудь. Удар был такой силы, что демон отлетел на несколько метров, врезавшись в кучу чемоданов.
Боль была острой, пронизывающей. Сосуд Элиаса был поврежден. Азазель чувствовал, как жизнь вытекает из него вместе с темной, вязкой жидкостью, заменявшей ему кровь.
— Ты не можешь убить тень, — прозвучало из громкоговорителя.
Пастух медленно приближался. Его движения стали более плавными, уверенными. Он чувствовал слабость Азазеля.
Демон понимал, что физическая сила здесь бесполезна. Ему нужно было использовать магию, древние заклинания, которые он не применял уже столетиями. Но для этого требовалась энергия, которой у него почти не осталось.
Он взглянул на фотографию, которую поднял ранее. Семья на пикнике. Стертые лица. Умоляющие руки.
Это было его топливо.
Азазель закрыл глаза и сосредоточился на эмоциях, застывших в этом кусочке бумаги. Страх, отчаяние, безнадежность. Он впитывал их, словно вампир, пьющий кровь.
Его тело содрогнулось. Боль утихла, сменившись приливом ледяной энергии.
Он открыл глаза. Они светились тусклым, красным светом.
— Ты прав, тень, — прошептал он. — Я не могу убить тебя физически. Но я могу стереть тебя из реальности.
Азазель начал читать заклинание на древнем, давно забытом языке. Звуки были резкими, гортанными, словно камни терлись друг о друга.
Воздух вокруг него начал вибрировать. Тьма сгустилась, превращаясь в вихрь, вращающийся вокруг демона.
Пастух замер. Из громкоговорителя вырвался панический, визгливый звук. Он почувствовал угрозу.
Существо попыталось атаковать, но вихрь тьмы отбросил его назад.
Азазель продолжал читать заклинание, вкладывая в него всю свою ненависть и отчаяние. Он чувствовал, как энергия вытекает из него, как сосуд Элиаса начинает разрушаться под давлением магии. Но он не мог остановиться.
Внезапно вихрь тьмы рванулся вперед, окутывая Пастуха. Существо закричало — звук был похож на скрежет металла по стеклу. Громкоговоритель взорвался, осыпав землю осколками ржавого металла.
Тень Пастуха начала растворяться, превращаясь в черный пепел, который тут же подхватил ветер.
Через мгновение все было кончено. Тьма рассеялась, оставив лишь тишину и запах озона.
Азазель упал на колени, тяжело дыша. Сосуд Элиаса был истощен. Кожа на руках вернулась в прежнее состояние, но стала еще более бледной и тонкой. Крылья исчезли, оставив лишь рваные дыры в пальто.
Он посмотрел на свои руки. Они дрожали.
Битва была выиграна, но цена была высока. Он потратил почти всю энергию, которую собирал годами. Его сосуд был на грани разрушения.
Азазель медленно поднялся. Ему нужно было вернуться в убежище, чтобы восстановить силы и продолжить писать. Его исповедь еще не была закончена.
Он подобрал фонарь и зажег его. Свет показался ему неестественно ярким, режущим глаза.
Пустота внутри Азазеля после битвы была страшнее самой боли. Энергия, которую он выкачал из старой фотографии, сгорела в горниле заклинания почти мгновенно, оставив после себя лишь горький привкус гари на языке и сосущую дыру в солнечном сплетении.
Он стоял посреди улицы, опираясь на ржавый остов почтового ящика. Его дыхание — хриплое, прерывистое — было единственным звуком в радиусе нескольких миль. Черный пепел, оставшийся от Пастуха, медленно оседал на его сапоги, перемешиваясь с обычной городской пылью.
— Это только начало, — прошептал он, чувствуя, как левое веко начинает дергаться. — Он был просто привратником.
Фонарь в его руке мигнул и окончательно погас. Тьма Эхо-Сити немедленно придвинулась ближе, плотная и осязаемая, как сырая шерсть. В этой темноте город начал звучать иначе. Где-то далеко, в районе промышленных доков, раздался стон металла — долгий, тоскливый, словно огромное животное умирало под тяжестью собственного веса.
Азазель знал: оставаться на открытом пространстве без света — значит подписать себе смертный приговор. «Пустые» и другие порождения Бездны не видели глазами, они чувствовали пульсацию его чужеродной сути. Теперь, когда его защита была взломана, он сиял для них, как маяк в безлунную ночь.
Он побрел назад, стараясь держаться поближе к стенам домов. Его пальцы, всё еще сохранившие остатки когтей, невольно царапали кирпичную кладку. На ощупь здания казались лихорадочными. Стены были теплыми, почти горячими, и под слоем штукатурки Азазель чувствовал медленный, тяжелый ритм. Город дышал. Эхо-Сити больше не был местом из камня и стали; он превращался в гигантский, медленно переваривающий желудок.
Когда он дошел до угла улицы Вязов (название, оставшееся от прежних времен), он замер.
Впереди, прямо посреди дороги, стоял телефонный автомат. Старая стеклянная будка, чудом уцелевшая среди общего разорения. Внутри горел свет — чистый, электрический желтый свет, которого в этом городе не должно было существовать.
И телефон звонил.
Дребезжащий, старомодный звонок разрывал тишину, ввинчиваясь в мозг Азазеля.
Он хотел пройти мимо. Его разум кричал, что это ловушка, очередная игра пространства. Но ноги сами несли его к будке. В этом звонке было что-то гипнотическое, какая-то частота, которая заставляла его демоническое ядро вибрировать от странного узнавания.
Он подошел к будке. Стекла были идеально чистыми, без единой трещины. Внутри висела черная трубка. Азазель протянул руку — его человеческая кожа на пальцах была обожжена магией и свисала лохмотьями — и открыл дверь.
Звук звонка стал оглушительным.
Он поднял трубку.
Сначала была тишина. Глубокая, как вакуум. Затем послышался шум помех, и сквозь них прорвался голос. Это был женский голос, тихий и дрожащий от сдерживаемых рыданий.
— Элиас? Элиас, это ты? Почему ты не отвечаешь? Здесь так темно, я не могу найти выход из кухни. Элиас, пожалуйста, скажи что-нибудь.
Азазель почувствовал, как по его спине пробежал холод. Элиас. Человек, чье тело он украл. У него была жена. Сара. Он помнил это из обрывков памяти, которые поглотил вместе с душой писателя. Но Сара погибла в первый же час Перехода. Она должна была превратиться в пепел семь лет назад.
— Сары больше нет, — сказал Азазель, и его голос сорвался на хрип. — Кто это? Что тебе нужно?
— Элиас, не шути так, — голос в трубке стал громче, в нем послышались истерические нотки. — Что-то скребется в дверь. Оно пахнет, как старые газеты и сырое мясо. О боже, оно ломится внутрь! Элиас, помоги!
В трубке раздался грохот ломающегося дерева, пронзительный крик, а затем — жуткий, чавкающий звук. И следом — тихий шепот, от которого у Азазеля подкосились ноги:
— Ты следующий, вор.
Связь оборвалась. Телефонная будка внезапно погрузилась во тьму. Лампочка над головой лопнула, осыпав Азазеля осколками. Он выскочил наружу, задыхаясь от ярости и страха.
— Галлюцинации! Все это лишь проекции! — закричал он в пустоту улиц. — Ты не получишь меня, чертов город!
Он побежал. Теперь он не заботился о скрытности. Боль в боку, там, где Пастух нанес удар, вспыхнула с новой силой. Он чувствовал, как его «сосуд» начинает подтекать — темная энергия сочилась сквозь поры кожи, оставляя на асфальте светящиеся в темноте следы.
Когда он наконец добрался до своего дома, он обнаружил, что входная дверь сорвана с петель.
Он взлетел по лестнице на четвертый этаж, перепрыгивая через три ступени. В коридоре стоял густой туман, пахнущий формалином. Его квартира была открыта.
Азазель ворвался внутрь и замер.
Его стол был перевернут. Рукопись — плод его многолетних трудов — была разбросана по полу. Но самое страшное было не это.
На стене, прямо над его кроватью, кто-то (или что-то) вывел огромными буквами, используя его же чернила:
Под надписью, пригвожденный к стене кухонным ножом, висел тот самый мотылек с человеческим лицом на крыльях. Он был мертв, но его «лицо» все еще кричало.
Азазель опустился на пол среди своих бумаг. Он начал собирать листы, его руки дрожали. Он искал последние страницы, те, что он написал сегодня.
Он нашел их. Но текст изменился.
Там, где он писал о своих страданиях, теперь были другие строки. Почерк был его, но слова принадлежали не ему.