Иван Петров – Исповедь выжившего демона (страница 2)
На втором этаже он остановился. Из-за двери квартиры №14 доносился звук. Кто-то плакал. Это был тонкий, детский всхлип, повторяющийся с механической точностью каждые три секунды.
Азазель замер. Его демоническое чутье кричало об опасности, но человеческие нервы Элиаса отозвались фантомной болью. Он знал эту квартиру. Там когда-то жила женщина с маленькой дочерью. Он помнил вкус их страха в ту ночь, когда город начал меняться. Он сам стоял тогда в тени, наблюдая, как их надежда превращается в серый пепел.
Он поднес фонарь к двери. Номер «14» был выведен чем-то темным и липким. Всхлипы прекратились.
— Помоги мне, — раздался шепот из-за двери. Голос был абсолютно плоским, лишенным интонаций, как запись на зажеванной пленке. — Мама сказала не открывать, но мне холодно.
Азазель почувствовал, как внутри него шевельнулся мотылек. Комок под кожей у виска начал вибрировать.
— Тебя там нет, — сказал он в пустоту. — Тебя давно нигде нет.
— Я в стенах, господин писатель, — голос стал чуть громче. — Я в обоях. Я под плинтусом. Хотите я покажу вам, из чего сделана тишина?
Щель под дверью начала расширяться. Нет, не дверь открывалась — сама реальность раздвигалась, обнажая пульсирующую черноту. Оттуда потянулись тонкие, белесые нити, похожие на грибницу. Они жадно ощупывали воздух, ища источник тепла.
Азазель бросился вниз по лестнице, не оглядываясь. Его сапоги грохотали по «жирным» ступеням, и каждый шаг отдавался эхом, которое возвращалось к нему искаженным — как если бы сотни людей бежали вместе с ним, но в другую сторону.
Он выскочил на улицу.
Эхо-Сити встретил его своим безмолвным величием. Туман, цвета гноя, окутывал нижние этажи небоскребов. Фонари на площади Смирения не горели, но их плафоны светились изнутри тусклым фосфорическим светом.
Азазель пошел по направлению к старому вокзалу. Это было место величайшего скопления эмоций — тысячи людей когда-то прощались здесь, надеялись, бежали. Там можно было «собрать» достаточно искр, чтобы продержаться еще неделю.
По пути он миновал витрину магазина одежды. За стеклом стояли манекены. В свете его фонаря ему показалось, что их пластиковые головы медленно поворачиваются вслед за ним. Один манекен, одетый в пожелтевшее свадебное платье, прижался лицом к стеклу. На месте глаз у него были глубокие дыры, из которых сочилась та же черная жидкость, что и из его собственной ручки.
— Ты видишь нас, выживший? — прочитал он по их беззвучным губам.
Азазель прибавил шагу. Пространство начало вести себя странно. Улица, которая обычно занимала пять минут ходьбы, растянулась. Здания вокруг стали выглядеть более органическими. Окна напоминали прищуренные глаза, а карнизы — ряды зубов. Город не просто умирал, он трансформировался в нечто, для чего в человеческом языке еще не придумали слова.
Внезапно он услышал звук, который выбил его из колеи. Звук работающего двигателя.
В двух кварталах от него, сквозь пелену тумана, мелькнули два красных огонька — задние фары автомобиля. Машина двигалась медленно, почти бесшумно, переваливаясь на неровностях дороги.
Этого не могло быть. В Эхо-Сити не было работающей техники. Электричество и бензин здесь превратились в бесполезные субстанции, лишенные энергии.
— Эй! — крикнул он, и его голос захлебнулся в тумане.
Машина остановилась. Это был старый черный седан, марку которого Азазель не узнал. Из выхлопной трубы вместо дыма вырывались те же мотыльки, что он видел в туфельке. Они мгновенно растворялись в сером воздухе.
Дверь водителя медленно открылась. Из машины никто не вышел. Азазель остановился в десяти метрах, подняв фонарь. В салоне было темно, но на заднем сиденье он разглядел чьи-то очертания. Это был человек? Или то, что от него осталось?
— Садись, — раздался голос из недр автомобиля. Это был голос Элиаса. Его собственный голос, но молодой, полный жизни и той наивной уверенности, которую Азазель уничтожил много лет назад. — Мы еще успеем на последний рейс.
— Ты — это не я, — прошептал Азазель, чувствуя, как мотылек под кожей начинает неистово биться о черепную коробку. — Мой «сосуд» здесь, со мной. Ты просто галлюцинация города.
— Разве? — дверь открылась шире. На асфальт ступила нога в лакированном ботинке. — А может, это ты — галлюцинация в голове умирающего писателя? Может, это ты застрял в тексте, который никогда не будет закончен?
Азазель направил луч фонаря прямо в лицо водителя.
Там не было лица. Вместо него была чистая, гладкая поверхность телесного цвета, на которой, как на чистом листе, прямо сейчас проступали слова. Буквы складывались в предложения, описывающие текущий момент.
Он отшатнулся. Машина внезапно рванула с места, но не вперед, а вбок, проходя сквозь стену кирпичного дома, как сквозь воду. Здание содрогнулось, и из окон посыпались не стекла, а черные перья.
Азазель упал на колени, хватаясь за голову. Боль стала невыносимой. Ему казалось, что мотылек внутри него размножился, и теперь сотни насекомых грызут его мозг, пытаясь выбраться на свободу.
— Спокойно... спокойно... — шептал он, впиваясь ногтями в ладони. — Это просто давление Бездны. Реальность пластична. Она просто подстраивается под мои страхи.
Он заставил себя подняться. Вокзал был уже близко — его огромный купол проступал сквозь туман, как панцирь гигантского краба. Но теперь дорога к нему была завалена вещами. Тысячи чемоданов, сумок, детских игрушек и фотографий. Они лежали кучами, перекрывая проезд.
Азазель пошел по ним, чувствуя, как под ногами хрустит чужая жизнь. Он поднял одну фотографию. На ней была запечатлена семья на пикнике. Лица людей были стерты, словно кто-то долго тер их наждачной бумагой. Но их руки были вытянуты в сторону зрителя, пальцы скрючены в мольбе.
— Они не ушли, — осознал он. — Город не отпустил их. Он сохранил их здесь, в этих вещах, в этом мусоре.
Он почувствовал прилив энергии. Это был слабый, горький привкус застарелого ужаса, исходивший от вещей. Он начал «впитывать» его. Это было похоже на то, как умирающий от жажды человек лижет влажные камни. Его кожа на руках начала разглаживаться, дрожь утихла.
Но цена была высока. Вместе с энергией в его разум хлынули чужие воспоминания. Он увидел первый день катастрофы. Он увидел небо, которое внезапно стало фиолетовым, и людей, которые начали превращаться в тени прямо на глазах у своих близких. Он услышал крик миллионов душ, которые в один миг поняли, что их мир — всего лишь декорация, которую решили сменить.
И в этом хоре голосов он услышал один — чистый и холодный.
— Ты ешь моих детей, Азазель?
Он резко обернулся.
На куче чемоданов сидело существо. Оно было высоким, неестественно тонким, одетым в лохмотья, которые когда-то могли быть формой станционного смотрителя. Его конечности были слишком длинными, с лишними суставами, а вместо головы у него был огромный, ржавый громкоговоритель.
— Я не знал, что у этого места есть пастух, — сказал Азазель, сжимая фонарь.
— Пастух? — из громкоговорителя вырвался скрежещущий смех, от которого посыпалась побелка с соседних зданий. — Нет. Я — титры в конце фильма. Я пришел собрать остатки. Ты — лишний персонаж. Тебя не должно быть в этой главе. Твое имя вычеркнуто.
Существо спрыгнуло с чемоданов. Оно двигалось ломаными, дергаными движениями, словно кадры пленки вырезали из его походки.
Азазель понял, что его «исповедь» может закончиться прямо здесь, на этой свалке забытых жизней. Он поднял фонарь выше, надеясь, что его свет окажется сильнее существа, рожденного из пустоты.
— Мое имя не вычеркнуто, — прохрипел демон, чувствуя, как в его груди закипает древняя, яростная сила. — Я сам пишу свою историю.
Существо с громкоговорителем вместо головы сделало шаг вперед. Его длинные, многосуставчатые конечности двигались с неестественной легкостью, словно законы гравитации на него не распространялись. Громкоговоритель заскрежетал, издавая звук, похожий на помехи радиоприемника, смешанные с отдаленным плачем.
— Ты лишний, — прозвучало из ржавого раструба. Звук был настолько громким и плоским, что, казалось, вибрировал сам воздух вокруг Азазеля.
Азазель отступил на шаг, крепче сжимая рукоять фонаря. Гниющий сосуд Элиаса трещал по швам под давлением ужаса и ярости, бушующих внутри. Демоническая сущность, запертая в человеческой плоти, рвалась наружу, требуя мести за оскорбление.
— Я Азазель, Легион Утренней Звезды, — провозгласил он, и голос его прозвучал неестественно глубоко, резонируя в пустом пространстве между зданиями. — Я видел падение цивилизаций и рождение звезд. Ты — всего лишь тень тмина, ничтожество, рожденное из страха смертных.
Существо не ответило. Оно просто бросилось вперед.
Азазель не успел среагировать. Длинная, тонкая рука, увенчанная бритвенно-острыми когтями, полоснула воздух в том месте, где секунду назад была его голова. Он успел уклониться, но когти задели воротник пальто, разрывая ткань с сухим хрустом.
— Сдохни! — взревел Азазель.
Он бросил фонарь на землю. Свет погас, и тьма мгновенно сгустилась, окутывая их плотным коконом. Но для Азазеля тьма не была препятствием. Наоборот, она была его союзником.