Иван Панин – Душа и краски (страница 7)

Мои пальцы принялись листать страницы, которые оказались серыми, шершавыми и тонкими. На них были диалоги героев, которые признавались друг другу в любви и выясняли отношения. Многое из этого содержания мне было сложно понять, но слова считывались моим мозгом более уверенно. Я полистала еще немного и убрала книгу на место. Мои глаза еще пару раз пробежались по полкам, а потом боковое зрение заметило приоткрытую дверь, за которой находился санузел.

Я потянула за ручку и вошла. Мне хватило света, чтобы рассмотреть окружающую обстановку. Справа от меня стоял унитаз с закрытой крышкой, а впереди находилась небольшая ванна, над которой висела полупрозрачная штора. На полу лежало два небольших прямоугольных коврика с коротким ворсом.

Вдруг я заметила движение на стене над раковиной, впервые увидела зеркало и немного испугалась. За гладкой поверхностью, словно, внутри стены кто-то стоял, но в темноте мне было сложно разглядеть себя. Я и внешне еще толком не знала, какой я была, помнила только внешность подобных мне. И я отправилась обратно в гостиную, где заметила белую квадратную клавишу рядом с дверью, ее нижний край был немного заляпан красками.

Я дотронулась до нее, раздался легкий щелчок, а в ванной включился свет. Я снова вошла, внутри ничего не изменилось, просто стало светлее. Мои ноги снова ощутили ворс ковриков. И уже без страха я оказалась у раковины, где в зеркале увидела себя. Себя с пшеничными волосами чуть выше плеч, с густой челкой и нереальным изумрудным цветом глаз. Осознание, что это была я, пришло не сразу. Сначала моя ладонь всей своей поверхностью прикоснулась к зеркальной поверхности, потом я посмотрела на свою руку и ее отражение. Потом я заметила плитку за собой в зеркальном пространстве.

Я дотронулась до своего лица, до своих щек, до лба, до губ и до носа. Кожа была теплой и гладкой, через нее прощупывался череп. Я отошла немного назад, пытаясь увидеть себя во весь рост. Одежда Лилы мне была немного велика, я принялась снимать ее с себя. Юбка свалилась с моих бедер, майка тоже упала рядом. Я стояла и смотрела на свое тело.

Чистая кожа была лишена родимых пятен, только на плече и на виске синели последствия ударов. Ровная осанка, плечи, проступающие ключицы, грудь, руки и ноги. Я начала привыкать к своей внешности, натянула обратно на себя вещи Лилы, и снова посмотрелась в зеркало, поправляя на себе майку.

Вдруг мой взгляд опустился вниз. На мне не было обуви, которая осталась у дивана на кухне. Я пошевелила большими пальцами на своих ступнях, ощущая вес тела и напряжение мышц, которые немного болели после ночной прогулки. Лень начала себя проявлять – мне захотелось прилечь. Я вышла и ванной, намереваясь отправиться на кухню и устроиться на диване, но меня снова отвлекли картины. Я вспомнила о том, что не все успела увидеть.

Босиком я отправилась на второй этаж, ощущая ступнями деревянную поверхность ступенек. Снова взглянула на знакомые работы и снова очутилась между двух комнат. Двери были открыты, за ними виднелась старая мебель. Я вошла в одну из них, внутри никого не было, а у окна стоял мольберт, накрытый куском светло-серой ткани. Рядом в углу стоял письменный стол, на котором в творческом хаосе разместились кисти, краски и другие художественные инструменты.

В другой части помещения стояла небрежно заправленная кровать, на которой лежали две белые подушки и синий плед. Рядом стояла тумба, на которой лежала палитра, усыпанная каплями масленой краски. А за спиной у меня находились три бирюзовые дверцы, то был большой шкаф.

Я подошла к окну и увидела старую яблоню, за которой скрывалась небольшая беседка с деревянной крышей. Рядом с ней росла вишня, а левее расположилось еще одно строение, у которого были полупрозрачные стены, за которыми что-то зеленело. Вдруг деревянные доски пола заскрипели в соседней спальне, я отправилась на тот недолгий звук. То проснулась Лила, которая стояла у такого же окна, как и то, у которого секунды назад стояла я.

– Доброе утро, – сказала она сонным голосом.

– Доброе утро, – ответила я.

Стены и пол в ее комнате тоже были деревянными, только обстановка немного отличалась. Кровать стояла по-другому и была уже, перед ней был стол, тоже заваленный приспособлениями для рисования. А в другом углу стоял небольшой шкаф, одна из створок которого была приоткрыта. Внутри висел приличный гардероб, десятки вешалок с платьями и юбками.

Я подошла к окну и увидела за занавесками деревянный забор, за которым стоял двухэтажный дом с серой крышей. Рядом с ним росли деревья, как и перед забором. А под окном разместились кусты с еще нераскрывшимися бутонами и небольшой уличный душ, сделанный из досок и старых дверей.

– Так как ты попала в мой фургон? – неожиданно спросила Лила.

Этот вопрос заставил меня вспомнить минувшие события, слова и образы наполнили мою голову, пытаясь сложиться в целое. Я вспомнила картины, город и фургон с коробками.

– Я заметила внутри картины…. – сказала я.

– Ты это про картины, которые на коробках лежали? – уточнила Лила.

– Да, но было слишком темно.

– Если хочешь, можешь посмотреть на них? Они до сих пор в фургоне, – произнесла она, надев легкий халат.

– Конечно, – коротко ответила я.

Мы спустились по лестнице на первый этаж, вышли наружу и оказались перед фургоном, который я впервые увидела спереди. Вид у него был помятый, левая фара треснула, а бампер держался на ржавой проволоке. Лила открыла дверцы и залезла, а я подошла и заглянула внутрь. Мне было видно, как она двигала коробки и перекладывала полотна. Она явно что-то искала, искала сверток, который передали для ее бабушки. Он лежал с другой стороны меж коробок, Лила не сразу его заметила.

– Поможешь мне отнести кое-что в дом? – спросила она.

– Хорошо.

– Держи, – сказала Лила, протягивая мне найденный сверток и одну из картин.

Сама же она несла в руках четыре полотна, в каждой руке по две, так чтобы соприкасались только задние стороны. Мне же досталось самое крупное произведение из всех, на нем была изображена река в пасмурную погоду. Серые тучи, листва, которую трепал ветер, рябь на поверхности воды и капли дождя, пронизывающие всю картину.

Мы вошли обратно в дом и отправились с этим грузом в гостиную. Лила разложила картины, что несла, на столе, а потом взяла у меня сверток, который был положен на пол, а полотна разместились на столе. И мне удалось рассмотреть то, что мне так хотелось увидеть. Рыжий кот на заборе, рыбаки на берегу, яблоки на траве и бабочка, приземлившаяся на книгу.

– Кота и яблоки рисовала я, остальные – моя бабушка. Они висели на выставке на прошлой неделе, теперь там другие наши работы, – произнесла Лила.

– Лунная? Я видела, – сказала я, вспомнив галерею.

– Да, – сказала она и задумалась.

Казалось, она забыла о нашей первой встрече, о том монологе про луну. Мы молча стояли у стола и смотрели на картины, а потом пошли завтракать. На этот раз мы ели овсяную кашу, которую ранее я уже пробовала. Лила много говорила про выставку, про своих друзей и свою бабушку, с которой у них было много общего. Особенно это касалось рисования и другого творчества, как оказалось, они обе начали творить, когда умер дедушка. Лиле тогда было всего пять.

Дед ее был военным, рано вышел на пенсию и приобрел участок, на котором был построен дом, в который я попала. Характер у него был тяжелым и конфликтным, его могла взбесить любая мелочь. Но это компенсировалось уважением к бабушке, подарками и походами в театр. Беседка и теплица были построены им, в доме ремонтом занимался тоже он. Шкаф в спальне бабушки собирал он сам с нуля.

Лила все говорила и говорила, а я слушала, поглощая новую информацию. Человеческая жизнь оказалась интересной, меня цепляло что-то в этих рассказах, меня цепляли ее эмоции, с которыми она мне все это описывала. Ее голос был приятен моим ушам, он был таким четким и мягким. Только мне нечего было рассказать о себе, я начала это понимать, когда узнала, что на портрете, что висел рядом, была она в восьмилетнем возрасте.

Мое же прошлое могло напугать любого, я этого еще не понимала, но и не собиралась ничего о себе говорить. Я осознавала, что отличалась, но мне хотелось быть похожей на людей. До меня дошло, что я не совсем являлась частью этого мира. У меня не было детства, не было воспоминаний, родителей, друзей. Я появилась на свет уже такой, организмом, похожим или даже идентичным с человеческим.

Я продолжала слушать Лилу, мне хотелось что-то сказать в ответ, но я молчала, даже не задавала вопросов, продолжая поглощать содержимое своей тарелки. А потом мы пили кофе с печеньем, но уже в гостиной у телевизора, разместились на диване и смотрели старый сериал про полицейскую собаку.

Телевизор вызвал у меня бурю эмоций, что почти не отразились на моем лице. Герои, диалоги, действия. Мне хотелось понять, как устроен этот ящик, особенно, когда Лила щелкала по каналам. Особенно, когда менялись герои и сцены, реклама меня не раздражала, а Лила во время нее бегала на кухню отнести опустевшие чашки, ну и за одно прихватила еще немного печенья.

– Может, расскажешь о себе? – спросила она меня, когда после сериала по экрану побежали титры.

– Ну, я приехала из другого города, еще не успела ни найти жилье, ни с кем толком подружиться, – ответила я, пересказав факты о преступнике, что узнала из сериала.