Иван Падерин – Моя купель (страница 59)

— Спасибо за приглашение! Можно выступить, — согласился Очкин. — Прошу уточнить: Панарин был похоронен вместе со своими боевыми товарищами? Где они?

— Их останки перенесены в Ефросимово. Только по документам в той могиле значилось пять, а мы подняли четверых.

— Куда же делся пятый? — будто удивляясь, спросил Гусев, глядя на майора.

Тот ответил:

— Не знаю, пытаемся найти.

— Пятый стоит рядом с нами, — сказал Гусев и показал на Очкина.

— Простите, я что-то не понимаю! — сознался майор Семенец.

— В донесении, которое мы получили тогда из полка, — пояснил Гусев, — сообщалось, что вместе с Панариным похоронены сержант Андриевский, рядовые Рыбин и Придатко... и старший лейтенант.

Майор Семенец вдруг вспомнил рассказы местных старожилов: на этот дот, перед которым погиб Панарин, тотчас же бросился старший лейтенант, бросился с гранатой. Он был прошит пулями и пролежал там целый день, и только ночью, когда началась метель, его вытащил какой-то смельчак из местных жителей.

«Волга» остановилась перед площадкой недавно перекопанной земли. Алексей Очкин вышел из машины, снял кепку.

На большаке показались автобусы.

— Это юдовские, — пояснил майор, — едут на митинг. И нам пора. Прошу в машину.

Но они все же опоздали. Задержались на лугу, собирали полевые цветы. Когда «Волга» пересекла центральную улицу Ефросимова и выскочила к площади, там уже начался митинг. Под звуки духового оркестра с обелиска медленно спало полотно. Перед глазами собравшихся — скульптура воина с поникшей головой.

Майор Семенец вместе с гостями поднялся на постамент и стал искать глазами тех, кто в разное время рассказывал ему о комдиве — командире юдовского гарнизона. Узнают ли они его сейчас? Вот Екатерина Чернышева из села Березы, бывшая связная партизанского отряда, затем медицинская сестра полевого госпиталя, теперь учительница, работает в Курске. Она задумчиво смотрит на обелиск. Чуть в стороне от нее, ближе к трибуне, — Татьяна Ворохобина из Хомутовки. Рядом ее мать и муж. Они приходили в военкомат с письмом от Петра Ворохобина, бывшего партизанского разведчика, который просил сообщить, где похоронен командир артдивизиона, что разгромил колонну немецких танков под Хомутовкой. Делегация из Юдовки во главе с Красновой столпилась перед обелиском справа. Кто-то из юдовских, кажется, сама Мария Петровна Краснова, прочитав в газете про Алексея Очкина, говорила, что это тот самый комдив, который командовал юдовским гарнизоном.

«Вот он, здесь, приехал», — чуть не вырвалось у майора. Он почему-то вдруг заволновался, переживая за Алексея: узнают ли его? что он будет говорить?

Однако едва Алексей успел встать рядом с майором, как площадь задвигалась, закачалась. Кто-то громко охнул, будто в испуге. Алексей Очкин опустил голову, кажется, чуть нахмурился: дескать, почему так шумно. Прошла еще минута, и наступила настороженная тишина. Все подравнялись. Даже ребятишки, висевшие до сих пор на заборах и деревьях, соскочили на землю.

Сколько длилась речь Алексея Очкина — много ли, мало ли, — майор Семенец не заметил. Он еще никогда за всю свою жизнь не видел, чтобы гражданские люди, колхозники, мужчины и женщины, старики и дети, выстроились вот так, без команды, и стояли не шелохнувшись. Перед ними выступает человек, которого они называют комдивом. Они встретили его по-солдатски, по-боевому. Быть комдивом у такого народа дано не каждому, и заслужить такое право можно только честным и беззаветно преданным служением ему.

ОЧЕРКИ

Петр Чекмазов

Живет в Москве, на Таганке, внештатный пропагандист общества «Знание» Петр Никифорович Чекмазов. Заботливый, беспокойный человек. У него на столе целая стопка свежей литературы по экономическим проблемам, по практике внедрения новой технологии, по текущей международной политике. И рядом — тетради с конспектами «про запас»: а вдруг слушатели подбросят вопрос, вытекающий из задач нового пятилетнего плана, скажем, по внедрению электронной техники. Не быть готовым к ответу на такие вопросы никак нельзя. Какой же ты после этого пропагандист...

Заботливость — родная мать беспокойства. Вот и получается — стоять на месте некогда. Такова жизнь. Отставать от нее нельзя, пропагандисту тем более. Он должен быть впереди, хоть на полшага, но впереди. Поэтому не теряй времени, следи за печатью, новинками художественной литературы, не пропускай информацию о достижении науки и техники, выкраивай час на беседы с инженерами и рабочими.

Обмен мнениями по отдельным вопросам пропагандистской практики в обществе по распространению научных знаний, семинары и консультации в кабинете партийного просвещения, лекции в горкоме, встречи с учеными, деятелями литературы и искусства — ничего нельзя пропускать, ничего нельзя оставлять без внимания.

Так за одним беспокойным днем пропагандиста следует другой, третий... Поэтому приходится удлинять день за счет ночи, а неделю за счет субботы и воскресенья. Но не ждите от Петра Никифоровича жалоб на усталость, на перегрузку. Все это для него стало потребностью, смыслом жизни. Отключи его от общения с людьми, от книг, от беспокойства — и ему станет скучно, неуютно, и... да что и говорить — в застойной заводи и вода киснет.

Глаза у генерала с живинкой, взгляд напряженный, прямой, как прицельный выстрел. Смотрит на собеседника сосредоточенно, по-юношески доверительно и цепко, словно только сию минуту открылся перед ним мир и он жадно заполняет зрительную память портретными деталями окружающих людей. Умеет улавливать мысль собеседника с полуслова, но не прерывает его, выслушивает до конца и терпеливо — не зря же говорят: кто умеет слушать, тому не надо играть в мудрость.

Когда я собрался уходить от Петра Никифоровича, его жена Мария Васильевна остановила меня в коридоре.

— Не спешите, чай уже готов, — сказала она, удивив меня своей наблюдательностью: я действительно спешил, еще не понимая, какие силы торопят меня к письменному столу.

— Спасибо.

— Не успела подать вовремя: внучка у нас прихворнула, за врачом бегала.

И тут я узнал, что у них два сына и дочь. Внук от старшего сына, Виктор, уже отслужил в армии и на днях предстал перед дедом — генералом в отставке, отрапортовал о завершении службы.

Можно было, конечно, задержаться, продолжить начатый разговор с Петром Никифоровичем за чашкой чая, но, как говорится, не возвращайся из коридора к столу — сочтут назойливым, к тому же у меня действительно появилось желание побыть наедине с самим собой, выйти, что называется, из зоны этого напряженного взгляда и как бы со стороны мысленно приглядеться к человеку, которому уже перевалило за семьдесят, а он собран и подтянут по всем статьям, как выпускник строевого училища.

Первые впечатления всегда остаются в памяти как фундамент, на котором возводятся последующие, и, как показывает практика, они не обманывают.

Назревала Висло-Одерская операция. Назревала как неотвратимое явление природы, как весенний ледоход — тронулась река, и не ищи тихой заводи, опасайся только заторов. А заторы могут быть: на пути предполагаемого движения войск немало узких мест и заторных расщелин. Поэтому в штабах дивизий, корпусов, армий, которым предстояло принять участие в этой операции, хотели как можно скорее иметь сведения о расположении войск противника, его резервов, оборонительных сооружений на всем пути наступления от Вислы до Одера.

Неспокойно было в эти дни и в штабе Первого Белорусского фронта. Его войска во взаимодействии с войсками Первого Украинского фронта готовились к нанесению рассекающего удара по самому кратчайшему пути берлинского направления. Севернее им должны были содействовать войска Второго Белорусского фронта, южнее — Четвертого Украинского. К боям готовилась и Первая армия Войска Польского.

Отделы и управления штаба, службы тыла, готовя расчеты и планы по обеспечению войск боеприпасами, продовольствием, фуражом, горючим, смазочными материалами, искали решения поставленных перед ними задач с многими неизвестными. С многими потому, что впереди лежала земля оккупированной Польши, а за ней — территория Германии. В своем доме, известное дело, и углы помогают драться, а там за каждым углом могла таиться западня. И нашим воинам надо было знать, какие козни готовит враг, как преодолеть все препятствия на пути к победе.

Вот почему внимание всех работников штаба фронта в начале января 1945 года было приковано к сводкам разведотдела. Возглавлял этот отдел генерал Чекмазов — человек особого зрения и чуткого слуха, человек «шестого чувства» — чувства разведчика. Ему положено было знать о противнике больше, чем о своих войсках, но он не мог не чувствовать, с каким напряжением готовятся войска фронта к выполнению задачи. Тысячи, сотни тысяч воинов. Лишь на одном магнушевском плацдарме накапливалось более четырехсот тысяч войск, тысяча семьсот танков и самоходных артиллерийских установок. Кроме того, на западном берегу Вислы войска фронта имели еще два плацдарма — пулавский и севернее Варшавы, где также накапливались людские силы и боевая техника. И все это ринется вперед, на запад, по определенным направлениям. Ринутся — и... вдруг затор! Вторые эшелоны начнут подпирать первые, танки и артиллерия бросятся искать выход, и начнется круговерть, движение на ощупь. И потери, потери, да каких людей — прошли почти всю войну! Какое сердце не дрогнет от столь мрачного предвидения!