Иван Падерин – Моя купель (страница 58)

Вернулся он домой, в Сибирь, в родной колхоз, в котором до войны работал трактористом. Вернулся без ног. Что делать? Рабочих рук в колхозе не хватало. Хорошо предлагать руки, если есть ноги, а тут — одни обрубки с деревянными протезами до колен. Старший брат возглавлял колхоз. Он сказал:

— Ну что я тебе, Николай, могу посоветовать: инвалид, ищи работу в колхозе сам. Что сможешь, то и делай.

На задворках колхозной усадьбы валялась поломанная, ржавая сенокосилка. Николай ползал возле нее месяца полтора. И когда начался сенокос, выехал на ней косить траву. Хорошо косил, по полторы нормы давал.

А зимой по старой привычке потянуло к трактору. Ремонтировал так, чтобы без ножного управления можно было вести трактор в поле. Долго приспосабливался — и приспособился: весной сорок пятого, в День Победы, самостоятельно выехал на пахоту.

Трудно было без ног управлять могучей машиной, но справился. В районной газете появилась статья: «Тракторист Николай Смородин дает высокие показатели».

Два года проработал на тракторе. Женился. Наташа, тоже трактористка, нашла в нем хорошего друга жизни. Появился первенец — сын. Назвали его Колей.

Вдруг приезжает какая-то комиссия из Новосибирска и снимает его с трактора «согласно инструкции по обеспечению техники безопасности».

Прошел еще один год. Трудно и тоскливо жить без пользы, без дела, когда есть сила в руках. Работать надо, но где? Пришлось переехать в соседнюю деревню, в совхоз «Чаинка». Там столярная мастерская. Однако стоять у верстака по восемь часов на протезах куда мучительнее, чем сидеть за рычагом трактора.

Приходил домой из столярной с покусанными до крови губами от зла и досады.

— Брось, брось ты эту работу! — уговаривала его жена.

— Нет, одолею. Все равно научусь стоять у верстака по восемь, а если потребуется, по двенадцать часов в сутки, — отвечал Николай. — Надо только привыкнуть...

И он начал привыкать. Тайком от жены, чаще ночью, чтобы никто не видел, уходил в поле. От копны к копне, затем от стога к стогу. Падал, вставал, снова падал. Сено — не сырая земля, отдыхал часами. К осени по ночной степи он, как привидение, чем-то напоминая степного беркута с подбитыми крыльями, уже перебегал целые пашни, балансируя взмахом рук.

— И привык, — рассказывает он, — стал работать как все, не хуже других.

С годами пришла к Николаю Смородину семейная радость — пятеро детей, здоровых и жизнерадостных. Наташа — хорошая мать и ласковая жена. Построили дом, завели корову, купили мотоцикл. Жизнь пошла как надо. Однако снова беда подстерегала бывшего фронтовика. Повез он Наташу в родильный дом. На мотоцикле, в коляске. Налетел на грузовик. И не стало любимой Наташи. Скончалась она на месте аварии, а сам Николай Смородин был доставлен в больницу с переломом руки и сотрясением мозга.

Горе, большое горе постигло его!

Но именно в эти дни вспомнили о нем боевые командиры, заговорили по радио, в печати. На подушку больничной койки начали ложиться, как листопад, письма, открытки, телеграммы. Больше всего взволновало письмо от фронтового командира, от Алексея Очкина. Тот будто почувствовал, что его бывший солдат оказался в большой беде, написал ему: «Еду к тебе!» И фотокарточку прислал. Тот самый истребитель танков, лейтенант, что командовал смешанной группой при обороне цехов тракторного завода. Едет в гости. Показать бы ему себя по всем правилам, по-солдатски: выйти навстречу строевым шагом, отрапортовать, затем пригласить к столу. Пригласить... Куда и как, когда сам привязан к койке и на душе такая горесть, что дневной свет кажется темнее ночи и воздух горло перехватывает! Однако перед командиром солдат должен быть всегда солдатом — не хныкать, не жаловаться, если даже боль дышать не дает.

Выписался Николай Смородин из больницы раньше срока, вернулся в дом. И не поверил своим глазам. Добрые люди не оставили его детей без пригляда. В доме и во дворе все прибрано, дети накормлены, напоены, в свежих, только что выстиранных рубашонках. Тут уже узнали, что скоро будет гость из Москвы, фронтовой командир «пятидесяти семи бессмертных».

Ночь перед приездом гостя прошла в хлопотах — как встретить командира, куда посадить, чем угостить, на какую постель уложить после длинной дороги. Вместе со старшим сыном Николаем подметал двор, мыл крыльцо. Будто забылась физическая боль в голове и загипсованной руке. Не унималась только одна боль — в душе: нет Наташи, она бы все сделала как надо и уют для командира устроила бы такой, какого он и в столице, в Москве, не видывал.

Утром Николай Смородин надел фронтовую гимнастерку, прикрепил над нагрудным карманом гвардейский значок и вышел на улицу, сел на завалинку. И вдруг почувствовал озноб в теле, как перед строевым смотром, когда уже подана команда «Смирно».

На ногах не сапоги, а валенки, чтоб протезы не хлябали в коленках. Это он сам скумекал: валенки мягко и плотно облегают соединение протезов с живым телом, так что можно строевым отрубить несколько метров. Потренироваться бы, да некогда. Поезд уже, наверное, у семафора, того и гляди — автобус запылит вдоль улицы.

Неожиданно возле конторы совхоза развернулся газик. Он появился тут совсем не с той стороны, откуда приходит автобус, поэтому Николай Смородин почти не обратил на него внимания. Появление местного начальства сегодня его не волновало.

Но вот из газика вышел человек и зашагал прямо сюда, к дому Смородина. С чемоданом, через руку переброшен серый плащ. Шагает широко, размашисто и так уверенно, будто местный старожил. Нет, не старожил. Остановил женщину с ведрами, что-то спросил. Та показала прямо сюда.

Кто же это? Немножко прихрамывает, откидывая левую ногу в сторону, будто она у него заплетается. Идет, щурится правым глазом! Он! Не может быть...

Николай Смородин вытянулся и, взяв руку под козырек фуражки, рубанул строевым. Первый шаг, второй, третий... А четвертого не получилось. Слишком размашисто начал. Правый протез вроде подломился, в голове поднялся шум. Доложить, как рассчитывал, не удалось. Вместо «Товарищ командир, гвардии рядовой такой-то» вырвалось одно слово «Алеша» — и повалился, но не упал.

Алексей Очкин бросился к нему бегом, успел подхватить на руки. Плечистый, сильный, он прижал своего бывшего солдата к широкой груди, как ребенка, приговаривая:

— Знаю, горе у тебя, знаю. Затем и приехал к тебе...

Встреча четвертая

Август 1964 года. Село Ефросимово Курской области.

В воскресенье утром майор Семенец, исполняющий обязанности райвоенкома, выехал в район, где двадцать один год назад развертывались грозные сражения. Он знал, что жители Романова, Ефросимова, Хомутовки, Юдовки свято чтят память героев битвы, бережно ухаживают за могилами погибших, но ему хотелось еще раз навестить памятные места. Быть может, и на этот раз встретится кто-нибудь из участников боев. Они хорошо помотают установить имена пока еще неизвестных героев. Чего греха таить, на этой земле осталось очень много больших и малых холмиков, и неизвестно, кто в них похоронен!

По плану, в Ефросимове, у братской могилы героев Афанасия Панарина, Петра Андриевского, Григория Придатко, Николая Рыбина, сегодня должен состояться митинг, затем выезд в Юдовку, где находился штаб юдовского, осажденного немцами гарнизона, стойкого и не покоренного потому, что в нем плечом к плечу с воинами армии отстаивали рубежи обороны почти все жители деревни. В Юдовку должны приехать гости. Об этом майор Семенец знал из сообщения курского радио: «В области гостит бывший начальник юдовского гарнизона, «комдив бессмертных» Алексей Яковлевич Очкин. Сегодня он собирается навестить дом, в котором размещался его штаб».

Перед Романово, на перекрестке двух степных дорог, майор догнал грузовик. Из кузова вылезли два человека и направились в поле по меже. Один — в клетчатой рубашке, высокий, с плащом, перекинутым через плечо; другой — среднего роста, в сером пиджаке, в шляпе, в руках не то блокнот, не то карта. Они спустились в долину и взяли курс к той возвышенности, где, как известно по документам, проходила оборона немцев в дни боев за Романово.

— Кто же это может быть? — вслух подумал майор Семенец и, обогнув пашни полевой дороги, встретил незнакомых ему людей у точки, которая была обозначена на его карте крестиком.

Здесь был немецкий дот, здесь погибли бойцы вместе с командиром взвода Афанасием Панариным.

— Здравствуйте, товарищи! — сказал майор и назвал себя.

— Здравствуйте, очень приятно! — ответил тот, что был с блокнотом, и назвал себя: — Подполковник запаса Гусев Владимир Владимирович.

Второй задумчиво посмотрел военкому в глаза и сказал:

— Гвардии капитан запаса. Моя фамилия Очкин, звать Алексеем.

Кто такой Алексей Очкин, майор знал из печати.

— Рад приветствовать на курской земле героя Сталинградской битвы.

— Вот приехал сюда вместе с бывшим инструктором политотдела нашей дивизии, — сказал Алексей Очкин. — Решили сначала побывать на месте гибели моих ребят. Мы только не знаем, где они похоронены.

— На их могиле сооружен памятник, который будем открывать сегодня, — сказал майор Семенец, еще не подозревая, что Гусев и Очкин — однополчане Панарина. — Там у нас все готово. Вот-вот должны подъехать делегации из ближних сел... И начнем. Приглашаю вас как представителей обороны города-героя на открытие. Будет очень хорошо, если кто-нибудь из вас выступит на могиле от имени героев битвы на берегах Волги.