Иван Овчинников – Аркиан. Рождение бури (страница 8)

– Черт! Горячо! – выругался он, едва удержав равновесие и выдергивая ногу. Сапог шипел, и от него валил пар. Пришлось Димитру немедленно накладывать охлаждающее и лечебное плетение на покрасневшую, покрытую волдырями голень, а Виктору, скрипя зубами от боли и отвращения к липкой жиже, менять промокшие и пропитанные мерзким бульоном носки прямо на вафельном мосту, под прикрытием воздушного щита Марго.

Полли, увидев гримасу боли на лице Виктора и озабоченный вид Димитра, сосредоточенно вязавшего плетения, мгновенно забыла про обиду. Она с ловкостью фокусника вытащила из своего поистине бездонного рюкзака стерильный сверток бинтов, густо пропитанных лечебным настоем календулы и алоэ.

– Вот, – тихо сказала она Виктору, не глядя ему в глаза, но аккуратно обматывая его голень прохладными, пахнущими травами полосками. Бинты мгновенно убрали острую боль, создав приятное ощущение прохлады. А искусные плетения Димитра, ложась поверх, быстро свели на нет волдыри и запустили процесс регенерации, оставив лишь розовое пятно. Виктор, чувствуя облегчение, и натягивая носок, сам настоял: – Экономим силы. Не знаем, сколько еще идти и что ждет впереди. Никакой лишней магии..

Ещё дважды на них выскакивали одиночные «перцы». Но группа, уже наученная горьким опытом и знающая их слабости, не давала им приблизиться.

– Дальний удар! Координированно! – командовал Виктор, укрывая группу щитами. Марго, экономя силы, била сковывающими молниями в «ножки», Виктор добивал точными огненными «иглами» в глаза-маслины или пасть. Монстры падали, перечная кожица расходилась, вываливая на пряничную мостовую лужи неаппетитных, жирных ошметков, шипящих и исходящих кисло-гнилостным запахом подгоревшего фарша и испорченных овощей.

Димитр сканировал пространство, ища спрятавшихся «поваров», а Полли, присаживаясь на корточки у стен бисквитных домов, осторожно касалась пальцами трещин в «штукатурке» из застывшей глазури, где пышно разрослась плесень, пытаясь почувствовать хоть крупицу здоровой, неискаженной жизни. Но вся кулинарная флора города лишь испускала миазмы боли, безумия и тлена, отзываясь в ее сознании искаженным, болезненным шепотом. Она содрогнулась и отдернула руку, как от раскаленного железа.

Спустя еще несколько часов бесплодного плутания по кривым, вонючим улочкам и переулкам, где каждый второй дом выглядел готовым рухнуть, то и дело натыкаясь на тупик и возвращаясь обратно, Виктор остановился, опершись рукой о сырную стену. Он посмотрел на солнце, которое, как огромный апельсин, опускалось в густую тучу, похожую на подгоревший безе, окрашивая небо в тревожные багрово-фиолетовые тона.

– Стоп, – хрипло произнес он, снимая с пояса флягу и делая несколько глотков. Лица товарищей были тоже вымотанными Марго почти волочила ноги, Димитр чаще обычного щелкал четками, а Полли смотрела в пустоту, подавленная мертвенностью города.

– Я не уверен, что мы сегодня доберемся до центра, – он еще раз взглянул на кроваво-красный солнечный диск, почти коснувшийся зубчатых крыш. – И блуждать в этой жути ночью – чистое самоубийство. Виктор выпрямился, стараясь придать голосу твердость: – Надо найти здание покрепче. И по… «аппетитнее» в смысле отсутствия явных дыр и плесени. Остановимся до утра. Разобьем лагерь. Марго простонал:

– Спать? В этом… этом кулинарном морге? Да тут даже воздух ядовитый!

– Альтернатива – стать ночным перекусом для чего-то более крупного, чем перцы, – мрачно парировал Виктор. – Выбирай. Тишина, повисшая после его слов, была красноречивее любого ответа.

Выбор группы остановился на двухэтажном пряничном домике. Стены из зачерствевшей выпечки высохли до каменной прочности, местами покрытые сетью трещин, как старая штукатурка. На втором этаже даже уцелели мутноватые, но целые карамельные стекла – редкая удача. Но главной находкой были двери и ставни из задубевшего, как кожа старого буйвола, печенья, плотно пригнанные и казавшиеся невероятно надежными в этом хлипком мире. Виктор пнул дверное полотно – глухой, упругий стук. Еще раз, со всей силы, вложив больше сил. Удар, от которого задрожали стены, посыпалась крошка с лепных украшений на фасаде, темно-коричневое, почти черное печенье, испещренное глубокими прожилками, выдержало. Лишь глубокая вмятина осталась от каблука.

– Заночуем здесь, – решил Виктор, отдуваясь, и первым заглянул внутрь. Комната, открывшаяся их взору, заставила всех замереть на пороге. Воздух ударил в нос густой смесью пыли вековой муки, приторной сладости подгнившего бисквита и едкого, знакомого по городу запаха тлена. Марго скривилась, Димитр недоверчиво покачал головой, сканируя углы взглядом мага. В углу покосился бисквитный диван, некогда пышный, ныне съежившийся и затянутый густым, бархатистым ковром сизо-зеленой плесени, от которого тянуло сыростью погреба. Стол и стулья из темного пряничного «дерева» выглядели крепкими, почти как настоящая древесина. Низкий карамельный камин, покрытый паутиной из застывшей сахарной нити, хранил внутри аккуратный колодец из марципановых дров – бледно-желтых, с прожилками миндаля, странно нетронутых.

Диван, скрипя по полу осыпающимися крошками бисквита и оставляя за собой влажный след плесени, был с трудом выволочен парнями на улицу. Заперев печеньевую дверь и с трудом привалив к ней весь найденный на первом этаже хлам – рассыпающийся ком вафель, тяжелую чугунную жаровню (настоящую, но покрытую толстым слоем ржавчины и засохшего жира), и даже песочный шкафчик, развалившийся при переноске напополам, – группа подошла к подъему на второй этаж.

Лестница была выложена из ссохшегося сервелата – бурых, жилистых канатов, заскорузлых и покрытых липким налетом старого сала и копоти. От нее несло затхлостью кладовки и прогорклым жиром. Полли осторожно тронула балясину. Та хрустнула, осыпавшись крошками, похожими на заплесневевшие сухарики с черными точками.

– Надеюсь, хозяев дома нет, – вздохнула Полли, невольно взглянув на темный пролет наверху. Ее плечи бессильно обвисли, лицо под слоем дорожной грязи было серым от усталости.

– Я ванную нашла, – послышался еще более грустный голос Марго из-за двери за лестницей. Она стояла на пороге, бессильно опустив руки. Внутри громадная ванна из мутного, потемневшего желе, заполненная до краев бурой, мерзко пузырящейся жижей, занимала половину крохотной комнатки. Над зефирной раковиной, задеревеневшей и сморщившейся, как мумифицированный фрукт, нависал леденцовый умывальник, из крана которого сочилась струйка вязкого, пахнущего гнилыми яблоками компота. Ковер на полу, словно сплетенный из засохших водорослей, расползся лужей, теперь крошащейся при малейшем прикосновении.

– А я кухню там еще видел… – протянул тоскливо Димитр, нервно потирая переносицу и брезгливо морщась. Он оперся о сырную стену, его лицо приобрело зеленоватый оттенок. Остальные единодушно отказались туда идти, лишь подперев дверь в кухню отломанной ножкой стула. Оставалось лишь проверить второй этаж.

Виктор взглядом измерил шаткую сервелатную лестницу. Его рука непроизвольно легла на рукоять револьвера, когда они начали подъем. Колбасные ступени скрипели, как кости старика, и пружинили под ногами, заставляя сердце замирать. Но они выдержали всех, даже Виктора, шедшего последним и готового в любой момент схватить сорвавшегося. Воздух здесь был еще гуще, слаще и гнилостнее, пропитанный пылью из пряничной крошки, запахом старой одежды и чем-то невыразимо грустным – тленом несбывшихся надежд, казалось, въевшимся в самые стены. Длинный коридор, стены которого местами пузырились и покрывались влажными, темно-оливковыми пятнами заплесневевшего бисквита, вел к трем дверям: две массивные, из черствого кекса, покрытого потрескавшейся шоколадной глазурью, и одна поменьше, из тонкого имбирного пряника, покосившаяся, с отколотым уголком.

Первая дверь открылась с тяжелым скрипом, задеревенев намертво. Комната была просторной, но мрачной. Кровать – массивная конструкция из темного пряничного «дуба» с резными ножками – казалась островком надежности. Но вместо матраса – провалившийся тюфяк из заветренного зефира, белесый, как погребальный саван, и крошащийся по краям. В опускавшихся сумерках, он был похож на тело утопленника. При надавливании испускал кисловатый запах старой патоки и пыли. Подушки – слежавшиеся комья безе, покрытые серым, похожим на пепел пушком. Шкаф из песочного теста осыпался при легком касании Димитра, обнажив несколько висящих «платьев» из засохшей, хрупкой фруктовой кожицы, похожей на пергамент мумий. На полу – ковер из спрессованных вафельных крошек, хрустящей под ногами, как снег в мороз. Окно с карамельным стеклом затянуто липкой, седой паутиной, сплетенной не из нитей, а из тянучек остывшей сахарной ваты, мерцавшей в слабом свете светляка, висевшего над головой Виктора.

Вторая спальня встретила их густым, сладковато-тошнотворным запахом забродившей клубники и гнили. Центр комнаты занимала кровать-кокон из застывшего желе, полупрозрачного, мутно-розового, как старая кровь. Внутри пузырились газы, плавали темные, неясные включения, и вся масса слабо пульсировала, словно дышала. Стены были затянуты «штукатуркой» из заплесневелого мармелада – липкой, отвратительно блестящей субстанцией с сизым налетом. Над кроватью свисал балдахин из продырявленной сахарной глазури, похожий на гигантскую, липкую паутину. В углу валялась груда игрушек: фигурки из высохшего теста, покрытые облупившейся глазурью, с глазами-горошинами черного перца, смотревшими пустыми, мертвыми точками. Одеяло на «кровати» было лоскутом засахаренной ветчины, жестким, жирным, с белесыми кристаллами сахара, похожими на иней на трупе.