и монистом не звонила».
«Ближе, хлопцы, подойдите.
Тяжко батьке. Помогите.
Дай-ка мне, Раховский, руку…
Вон к тому несите буку.
Эх, настало время, братцы,
нам навеки распрощаться».
«Ой, Олекса, батька наш,
ты какой совет нам дашь?
Окажешь — суку мы зарубим
иль иначе как загубим».
«Бросьте, хлопцы, не губите,
хату Дзвинки подпалите,
всю усадьбу разорите,
а хозяйку отпустите.
Девять раз она божилась,
да, видать, чертям молилась.
Гнить мне скоро под землею —
ей вовек не знать покою».
«Ой, Олекса, батька наш,
ты какой совет нам дашь?
Без тебя твои ребята —
словно без орла орлята.
Как на панов нападать нам,
как их замки добывать нам,
как без батьки воевать,
где свой век довековать?
Что ж теперь — идти к мадьярам
иль в Валахию к боярам?»
«Впредь разбоем не живите,
по домам, друзья, идите.
Разделите честно клады,
а валашки бросить надо.
В землю спрячьте их сырую,
чтобы кровь не лить людскую.
Кровь людская — не водица,
ей за зря не гоже литься.
Начинайте жить иначе.
Вам теперь не знать удачи, —
батьки с вами больше нету.
Расходитесь все по свету.
А теперь меня возьмите,
на валашки положите,
на валашки положите,
в Черны Горы отнесите.
Сердцу любы эти горы.
Там навек усну я скоро.
Вот уж виден Кедроватый!
Там две елки-невелички —
это две мои сестрички.
А два явора, ребята, —
то родных мои два брата.
Ну же, хлопцы, поднимите,
в Черны Горы отнесите,
в Черны Горы отнесите,
тело батьки разрубите,
в землю черную заройте,
хвоей свежею прикройте,
чтоб его потом на плахе
не четвертовали ляхи»{230}.
Олекса Довбуш был последним крупным разбойником Полонинских Карпат.
У него нашлось еще много последователей, но почти никто из них не оплодотворил народную фантазию, и все они исчезли бесследно.
В Колочаве, историей которой я больше всего занимался, живы воспоминания еще о двух разбойниках, но, как мне кажется, весьма смутные. Тут нельзя с уверенностью положиться ни на факты, ни на имена, не говоря уже о датах. Одно из них — это предание о еврейском разбойнике Хаиме Пинте. Рассказывают, как, обобрав до нитки попавшихся к нему в руки богатых евреев, он, чтобы выведать, где они прячут деньги, прикладывал к их телу раскаленные монеты. Однажды, когда Пинтя ночевал на Квасовце, его враги повалили пастушью колыбу, в которой он спал, и прямо сквозь хвойные ветви проткнули его тело заостренными кольями. Помнят здесь и о Иосифе Полянском, о том самом Полянском, который субботними вечерами через освещенные окна стрелял в евреев, склонившихся над белыми хлебцами и рыбой праздничной трапезы. Этого Иосифа Полянского не могли одолеть двенадцать высланных против него парней. А когда его, уже в кандалах, вели солдаты, Полянский волочил за собой, «как метлу», парня из Кричова, к которому он был прикован, и пел:
Гляньте, девки, как скрутили
сокола солдаты. 
