Иван Оченков – Сталь и Кровь (страница 4)

— Это вряд ли. Изволишь ли видеть, все люди разные, одним на месте не сидится, других палкой с него не сгонишь. Так что часть, причем весьма не малая, все равно останется. И тут мы одним выстрелом убьем сразу двух зайцев. Получим свободные рабочие руки и предотвратим обезземеливание крестьян.

— Что предотвратим?

— Обезземеливание. Я полагаю, хотя нет, уверен, что нас ожидает взрывной рост населения, следствием которого станет недостаток земли в европейских губерниях России. А потому предлагаю действовать на опережение.

— Хм. Но это разрушит общину.

— Да и черт бы с ней!

— Но как мы будем собирать налоги?

— Так же, как и сейчас. Спроси у Княжевича, какие недоимки по подушной подати?

— Ну хорошо. Положим, тем, за кем нет недоимок, можно и разрешить, — осторожно согласился император, уже пожалевший, что начал тот разговор без своих советников.

— Саша, ты хочешь, чтобы эти люди погасили долг перед казной? — внимательно посмотрел я на брата.

— Конечно!

— Так дай им заработать. Если они останутся в своих нищих деревнях, этого вообще никогда не случится. А так появляется возможность. Да. Ею смогут воспользоваться далеко не все! Кто-то вконец разорится и пойдет по миру, кто-то сгинет на чужбине от непривычных болезней. Но… они ведь и сейчас от этого не застрахованы. Так дай им шанс!

— Помещики будут против, — вздохнул Александр.

— Чем меньше они будут задирать цены на выкуп земли, тем больше крестьян у них останется. А если они всерьез займутся агрономией и механизацией, большого количества работников им и не понадобится.

— Механизацией?

— Именно. Паровые молотилки вместо мужиков с цепами, гужевые жатки вместо баб с серпами, косилки, сеялки… Все это уже есть в Европе и позволяет обходиться минимальным количеством рабочих рук, при куда большей урожайности.

— Но ведь на все это нужны деньги.

— Пусть один раз потратят кредиты не на парижских мамзелей, а на организацию собственного хозяйства. Сначала повоют, а потом…

— Скажут спасибо?

— Приспособятся.

— Или вконец разорятся.

— Или так.

— Тебя это не беспокоит?

— С высоты моего положения разница между условным крестьянином Федькой и его помещиком господином Скотининым [2] совершенно незаметна. Почему я должен плевать на нужды первого и окружать трогательной заботой второго?

— Но ведь дворяне опора трона! Из них состоит армия и чиновничество…

— Как ты сказал, «опора трона»⁈ Это ты верно о господах декабристах, по крайней мере некоторые из которых собирались истребить нашу семью, а теперь получили твоей милостью амнистию? Или о тех людях, что до смерти забили сапогами нашего деда и задушили прадеда? Что же до службы… скажи, знаешь ли ты, каков был некомплект обер-офицеров в Крымской армии, когда я ей командовал?

— Нет.

— А я знаю. Почти четверть от списочного состава. Четверть! В ротах часто и густо не более двух офицеров, а иной раз всего один. Взводами командовали, и, к слову сказать, подчас весьма недурно, простые унтера! А представители правящего класса, которые могли бы заполнить эти вакансии, в это время спокойно прохлаждались в тылу, ограничив свой патриотизм посещением благотворительных балов и произнесением тостов на банкетах в Дворянских собраниях!

— Куда ты клонишь?

— К тому, что с необоснованными привилегиями пора кончать!

— Боже правый! — закатил глаза император. — Стоит ли опасаться карбонариев, если к ним принадлежит мой собственный брат?

— Нет, Саша, я вовсе не карбонарий. Как раз наоборот, я стремлюсь остановить их. Мне нужно во что бы то ни стало не допустить революцию, а она непременно случится, если ты будешь потакать этим зажравшимся господам.

— Дворянство сметет нас, — едва слышно сказал брат.

— А кто, позволь спросить, составляет это самое дворянство? Всего потомственных дворян у нас, если не ошибаюсь, чуть более шестисот тысяч человек. Из них хоть какие-то поместья имеют никак не более 115 тысяч. То есть пятая часть. Но реально крупными собственниками являются едва ли пятьсот семейств.

— И в каждой из них есть генералы и крупные чиновники, — с кислым видом заметил брат.

— А еще их имения заложены в государственных кредитных учреждениях на общую сумму в 397 миллионов рублей серебром.

— Неужто так много?

— Если хочешь, проверь.

— Предлагаешь забрать эти поместья?

— Почему нет? В крайнем случае, выплатить остаточную стоимость. Причем не деньгами, а ценными бумагами. Кто поумнее — сумеют распорядиться этим активом, кто нет…

— Костя, тебе не страшно говорить такие вещи?

— Честно? — внимательно посмотрел я на брата. — Очень! Под огнем союзников так страшно не было. Но если мы не сделаем это, будет еще страшнее. Если доведем наших мужиков до греха… они ведь у нас не английские и не французские. Такого наворотят, что изобретение доктора Гильотена шуткой покажется!

— Что ж, в этом, ты, пожалуй, прав. Но не будет ли лекарство хуже болезни?

— Нет, если мы не станем затягивать лечение.

— Ты постоянно торопишься, говоришь о нехватке времени, но почему? — требовательно уставился на меня император. — Объяснись, зачем эта спешка?

— Затем, что у нас его и вправду нет. Посуди сам, ты отпустил из Сибири почти десять тысяч поляков. Нет, я понимаю, новое царствование должно начинаться с милостей. Причем почему-то не к верноподданным, ну да ладно. Что сделано — то сделано. Но как ты думаешь, чем займутся все эти милые люди, когда вернутся в Польшу?

— Полагаешь, будет новый бунт?

— Всенепременно-с!

— Но почему ты думаешь, что поляки проявят неблагодарность?

— Ради всего святого, Саша, не смеши меня! Роду человеческому вообще весьма мало знакомо это чувство, а уж народам оно и вовсе неизвестно. Ты думаешь, наши добрые финны испытывают хоть малую толику благодарности к России и Александру Благословенному, давшему им государственность и свободы, немыслимые в великорусских губерниях? Черта с два! Эти хуторяне искренне думают, что без нас жили бы еще лучше. Поляки же в этом просто уверены. Речь Посполитая от моря до моря — вот о чем они мечтают.

— Но ведь это химера!

— И они готовы за нее убивать и умирать!

— Из-за этого мы должны спешить с реформами? — вернулся к теме разговора Александр.

— Именно! Потому что, когда начнется бунт, станет не до них. Все эти князья, помещики и чиновники закричат в один голос — вот до чего доводят свободы! Нельзя давать волю мужикам!

— У тебя слишком живое воображение…

— Хочешь пари?

— Пожалуй, я откажусь, — улыбнулся император. — Ну, хорошо, если ты так хочешь, я заменю некоторых членов комитета… Пока не могу сказать на кого. Нельзя же, в самом деле, чтобы там заседали одни радикалы?

— Конечно.

— Что по твоему мнению еще может помешать намеченным нами реформам?

— Слишком большой список, любезный брат. Но думаю, что не ошибусь, если среди самых насущных проблем нашего богохранимого отечества назову Кавказскую войну. Одна длится вот уже без малого сорок лет и уносит просто огромное количество средств. С ней надо кончать!

— Только не говори, что хочешь лично заняться этим? — удивленно посмотрел на меня Александр. — Ты нужен мне здесь!

— И не думал. Там достаточно опытных генералов, на которых можно возложить эту миссию.

— Даже не знаю. Муравьев стар и просится на покой.

— Присмотрись к Барятинскому. Он достаточно молод и энергичен, но вместе с тем опытен и храбр.

— Причем не только с врагами, — ухмыльнулся царь. — Говорят, он ни одной юбки не пропускает.

— С каких пор это стало недостатком среди военных? — засмеялся я.