Иван Оченков – Путь на Балканы (страница 59)

— Раньше здесь стояла вся наша бригада, — любезно пояснил Линдфорсу хозяин, а теперь осталась только наша батарея. — Я распорядился, для вас приготовят комнату.

— Буду весьма обязан, — обрадовался тот, — говоря по совести, я уж и забыл, когда ночевал в человеческих условиях.

— Господа, позвольте представить вам подпоручика Болховского полка Линдфорса. Он только что прибыл с передовой, так что прошу любить и жаловать!

— Поручик Ганецкий, — поднялся с места высокий офицер богатырского телосложения и кивнул безукоризненным пробором.

— Подпоручик барон фон Розен, — проделал то же самое изящный молодой человек с несколько пресыщенным выражением лица.

— Прапорщик Самойлович, — закончил церемонию представления коренастый крепыш.

— Весьма рад знакомству, господа.

Глядя на безупречные сюртуки переодевшихся к обеду артиллеристов, Линдфорс почувствовал, что ему несколько неудобно за свой потрепанный и давно не чищенный мундир, но присутствующие приняли это как должное, и вскоре он перестал смущаться.

Поданные к столу блюда не отличались особой изысканностью, однако были, право же, недурно приготовлены, молодое вино весьма приятно на вкус, и, возможно, поэтому обед показался пехотному офицеру сказочным.

— Какой превратности судьбы мы обязаны чести принимать вас у себя? — спросил Ганецкий после первой перемены.

— Видите ли, э…

— Андрей Константинович.

— Иван Иванович, — представился подпоручик в ответ. — Так вот, уважаемый Андрей Константинович, в прошедшем деле на Аяслярских высотах нам посчастливилось захватить у турок картечницу, которую впоследствии мы весьма удачно применили для отражения вражеских атак.

— Вот как?

— Да, именно так…

— А вот и баранина подоспела, отведайте, Иван Иванович, мало что мне нравится в здешних краях, но вот баранина действительно превосходна, да и вино, право же, недурное.

— Благодарю, так вот…

— Не торопитесь, подпоручик, у вас будет время рассказать нам обо всех ваших приключениях, — прервал их Мешетич. — В самом деле, господа, дайте же нашему гостю поесть. Наверняка он проголодался в дороге.

Пока господа офицеры знакомились и обедали, прибывший с подпоручиком младший унтер-офицер с георгиевским крестом на груди, обняв винтовку турецкого образца, присел в тени. Некоторое время он просто сидел, прислонив голову к стволу дерева, затем закрыл глаза и затих. Подобное поведение сразу же привлекло внимание двух нижних чинов батареи, подошедших к нему поближе и ставших беззастенчиво его обсуждать.

— Гляди, как давит, пехоцкий!

— Силен!

— А ведь кавалер…

— Интересно, за что ему Георгия дали?

— За то, что в тылу отирался, — спокойным голосом ответил им Дмитрий и сдвинул кепи на затылок. При этом он как-то незаметно поменял положение тела и переложил винтовку из рук в руку так, что насмешники сразу же почувствовали себя неуютно.

— Эй, ты, что ли, Будищев? — спросил только что подошедший старший фейерверкер Приходько.

— Я, — хмуро отозвался унтер и сделал попытку подняться, однако покачнулся и был вынужден опереться о дерево.

— Видать намаялся, братец? — участливо спросил его артиллерист, обратив внимание на впалые щеки и красные воспаленные глаза.

— Есть немного.

— Ну, тогда пойдем, велено о тебе позаботиться.

— Это правильно, а то так есть хочется, что и переночевать негде!

— Пошли уж, шутник!

Кормили солдат, разумеется, хуже, нежели офицеров, но хлеб был свежий, каша с мясом не подгорела. Так что Будищев уплетал поданную ему порцию за обе щеки, так, что за ушами трещало.

— Хорошо устроились, — не то похвалил, не то укорил он артиллеристов, с сожалением отложив ложку.

— Не жалуемся, — пожал плечами фейерверкер, — у вас хуже?

— Да не то чтобы… хлеба свежего, наверное, месяц как не видали, горячего тоже не каждый день. В бане хрен знает сколько не были. Ну и турки, паскуды, то нападут, то просто стреляют, а так ничего — жить можно.

— Эва как, — покачал головой Приходько, — ну турок не обещаю, а баня у нас есть. Кстати, сегодня топлена, так что если задержитесь…

— Что значит «если»? Да я под копыта лягу, а пока в баню не попаду, никуда тронусь!

— Поглядим… Если поел, то пошли. Тут их благородия собрались на наши картечницы поглазеть, а твой подпоручик отчего-то без тебя не желает смотреть. Велел позвать.

Господа офицеры и впрямь, закончив с трапезой, отправились показывать гостю вооружение своей батареи.

— Ну, вот извольте, скорострельное, 4,2-линейное орудие Гатлинга — Горлова, на облегченном лафете. Вес пятнадцать пудов. Боеприпасы — патроны к винтовке Бердана.

Мешетич взял на себя труд лично ознакомить присланного к нему на батарею подпоручика Линдфорса и теперь чувствовал себя профессором перед проштрафившимся студентом. Его, правда, немного удивило то, что пехотинец позвал с собой унтера, но пока он не заострял на этом внимания.

— Дозвольте, ваше благородие? — спросил Будищев и, не дожидаясь ответа, полез знакомиться с оружием.

Чудо американской техники, усовершенствованное русскими оружейниками, выглядело внушительно. Стрельба производилась из вращающегося блока, состоящего из десяти стволов. Для вращения оного требовалось крутить увесистую рукоять, причем, в отличие от «Монтиньи», усилий следовало прилагать значительно больше. Патроны подавались из специального магазина под весом собственной тяжести. Для наводки по горизонтали и вертикали служили специальные винты, вращая которые можно было менять положение стволов в пространстве.

— Ну, что скажешь? — тихонько спросил подошедший к нему Линдфорс.

— Классная вещь, ваше благородие. Техника на грани фантастики! Вот только в конструкции гвоздя не хватает…

— Какого еще гвоздя? — изумился подпоручик.

— Забить в голову тому, кто ее в таком виде придумал!

— Боюсь, это не так просто, — ухмыльнулся офицер, привыкший к словесным эскападам своего подчиненного.

— С подобной картечницей вы бы тоже разобрались? — высокомерным тоном поинтересовался Мешетич.

— А что с ней разбираться, ваше благородие? — вопросом на вопрос ответил Дмитрий. — Патроны подавать сюда. Вот эту ручку крутить, тогда стволы будут вращаться и по очереди стрелять. Если заряжающий не оплошает, то палить можно до морковкина заговенья. Вот только с механизмом наводки что-то делать надо…

— Зачем? — удивился штабс-капитан.

— Ну, это же не пушка, — пожал плечами Будищев.

— Ну-ну, — хмыкнул Мешетич. — Какие еще будут предложения?

— Подумать надо, но вот, к примеру, зарядные ящики с лафета точно надо убрать, чтобы наводить не мешали.

— Да ты, братец, просто гений! — с издевкой в голосе заявил штабс-капитан, которого нахальный унтер стал уже не на шутку раздражать.

— Так точно, ваше благородие, вундеркинд! Как Моцарт, только он с шести лет музыку сочинял, а я вот стрелять научился.

— Не думаю, что нам разрешат вносить подобные изменения в конструкцию, — поспешил вмешаться в начинавший накаляться разговор Линдфорс.

— Мое дело предложить, — развел руками Будищев.

— Простите, — с иронией в голосе спросил Мешетич, когда они закончили осмотр и остались наедине, — этот унтер ваш молочный брат?

— Нет, — улыбнулся тот в ответ.

— Но тогда отчего вы позволяете ему держаться подобным образом?

— Видите ли, господин штабс-капитан, — тщательно выбирая слова, начал подпоручик, которого задел высокомерный тон «фазана»[62], — когда ежедневно видишь противника на расстоянии несколько ближе, чем в пару вёрст, некоторые положения устава уже не кажутся столь уж важными.

— Я вас понял, господин подпоручик, — ледяным тоном ответил Мешетич, прекрасно уловивший намек, и, резко развернувшись, пошел прочь.

Впрочем, командир батареи оказался не единственным, кто обратил внимание на поведение Будищева. За ужином разговор вновь коснулся его, однако Линдфорс на этот раз оказался готов к нему.

— А что, любезный Иван Иванович, — процедил через губу фон Розен, — в пехоте все унтера так вольно чувствуют себя в присутствии офицеров?