Иван Оченков – Путь на Балканы (страница 17)

— Кузен, вы неисправимы, — усмехнулась Софья, — сколько я вас помню, вы всегда пытались отлынивать от своих обязанностей. Но у вас никогда ничего не получалось.

— Ну, что же, мне пора в больницу, — решительно заявил Модест Давыдович. — Сонечка, прощайся с кузеном и Алексеем Петровичем. Им, вероятно, тоже не следует здесь долго находиться, так что мы пойдем. Всего вам доброго, молодые люди, надеюсь, что мы скоро увидим вас вновь, причем непременно живыми и здоровыми.

Тем временем солдат, первым заметивший Батовских, продолжал балагурить:

— Ошибочка вышла, Граф, не по твоим рукам мамзеля оказалась.

Будищев, к которому он обращался, лишь криво усмехнулся и философски заметил:

— Всех денег не заработать, всей водки не выпить, всех девок не перелюбить… но стремиться к чему-то нужно!

— Ишь ты, — покрутил головой весельчак, — только все одно тебе этой крали не видать.

— Кто знает, кто знает, вот что могу точно сказать, так это то, что студенты, как вернутся, тебе за такие слова об этой барышне в бубен настучат.

— Не, не подолеют! — беспечно отмахнулся солдат.

— Это если я им помогать не стану, — улыбка Дмитрия в один момент стала угрожающей.

— Эй, ты чего, Граф, я же шутейно!

— И я пошучу.

— Да ну тебя!

— Эй, Будищев, — подал голос Хитров, — ты чего это, никак драку затеваешь? Давай-давай, я тебя враз под арест определю.

— Что вы, господин ефрейтор, и в мыслях не было!

— Вот то-то.

Дорога запомнилась Дмитрию только собачьим холодом и частыми остановками. Дороги на юг были забиты другими воинскими эшелонами, потому эшелоны их полка, добравшись до Бологого, направились не на юг, а на запад, сделав таким образом изрядный крюк. Иногда патриотически настроенная общественность устраивала военным торжественные встречи. Служились молебны, произносились речи, затем господ офицеров приглашали на обед. Не забывали и про солдат: прямо на станциях в таких случаях стояли грубо сколоченные дощатые столы, уставленные жестяными кружками с чаем и булками. Но чаще поезда просто стояли, ожидая паровозов или просто своей очереди, поскольку значительная часть железнодорожных путей была одноколейными. Если была возможность, солдаты в таких случаях собирали хворост и палили костры, пытаясь согреться и приготовить пищу. Если удавалось похлебать горячего, люди веселели, начинали балагурить и петь песни.

Случались, правда, и постные дни, и тогда офицеры, как могли, пытались подбодрить своих подчиненных. Особенно этим отличался начальник их эшелона подполковник Гарбуз. Высокий, худой, с болезненным выражением лица, он как мог старался помочь солдатам, но у него было не так много возможностей.

Поскольку замерзать, стойко перенося тяготы и лишения воинской службы, было совершенно не в характере Будищева, он всячески пытался исправить ситуацию: ходил за хворостом, поддерживал огонь, первым вызывался расчищать пути. А однажды они вместе с неразлучным Шматовым притащили невесть откуда целый стог сена, для утепления вагона. Возможно, в другое время это послужило бы поводом для разбирательства, но, на их счастье, состав скоро тронулся, и начальство осталось в счастливом неведении по поводу этого происшествия.

Единственным светлым пятном в этом тяжелом путешествии была остановка в Гатчине. Их разместили в теплых казармах лейб-кирасирского полка, хорошо накормили, но самое главное — сводили в баню. Отмывшись и до исступления нахлеставшись березовым веником, Дмитрий вновь почувствовал себя человеком. Выйдя из парилки, он кое-как натянул исподнее и в изнеможении опустился на лавку, прикрыв глаза.

— Пивка бы, — невольно вырвалось у него.

— Оно бы хорошо, — согласно прогудел кто-то совсем рядом, — да только нету!

С трудом разомкнув веки, солдат увидел здоровенного кирасира, с сочувствием смотрящего на него.

— Что, земляк, намаялся? — продолжал, благожелательно улыбаясь, здоровяк. — Ничего, я слышал, вам за ужином еще по чарке поднесут, тогда и разговеешься.

— Есть маленько, — махнул головой Будищев и поскреб ногтями заросший за время пути подбородок.

— Побриться надо? — понятливо спросил кирасир. — Пошли к цирюльнику, он твоему горю поможет.

— Денег нет, — попытался отказаться Дмитрий, но гостеприимный хозяин и слушать его не стал, потащив к взводному брадобрею. Тот, впрочем, не стал возражать, а, быстро взбив пену, намазал солдату щеки и мгновенно отскоблил изрядно отросшую щетину.

— У нас не забалуешь, положено бриться и шабаш, — усмехнулся цирюльник, глядя на рассматривающего себя в зеркало пехотинца. — Правда, усы тебе такие не по чину, чай не гусар, но жалко сбривать было.

— В гусары таких рослых не берут, — покачал головой крепыш. — С его статями впору у нас служить али в преображенцах!

— Спасибо, братцы, — поблагодарил он кирасиров, — не знаю чем и отблагодарить.

— Ты — гость, — отмахнулся в ответ цирюльник. — Да еще на войну едешь. Велено вашего брата с почетом принимать.

— Граф, вот ты где! — ворвался к ним взъерошенный Федька. — А я тебя обыскался.

— Чего это он тебя Графом кличет? — насторожились кирасиры. — Или ты из благородных?

— Да какое там, — отмахнулся Дмитрий, — прицепили погоняло, теперь никак отделаться не могу.

— Поосторожнее с такими прозвищами тут, еще услышит кто не надо ненароком, так будет дело!

— Слышал, Федор, что тебе умные люди говорят?

— Ага, слыхал, а как тогда?

— Тьфу ты пропасть, ты что, моего имени не знаешь или фамилии? Вот так и зови.

— Хорошо, Митя.

— Чего-ради искал-то?

— Дык, смотрю, а тебя нет нигде!

— Ладно, пошли. Спасибо вам, земляки.

— Не за что. Всыпьте туркам и за нас, вот и будем квиты.

— Так может, еще сами всыплете, война-то еще не началась, да ведь и не завтра кончится.

— Какое там! Так и будем всю войну, то плац-парад, то развод, то еще какой караул, ети его за ногу. Тоска! Тут и войне рад будешь, от такой паскудной житухи.

Но это было исключением из правила, и дальше опять пошли бесконечные версты пути, ночевки в холодных вагонах и прочие «прелести» зимнего путешествия. Чтобы хоть как-то скоротать время, солдаты рассказывали друг другу байки, смешные случаи из прошлой жизни. Впрочем, жизнь русских крестьян совершенно не изобиловала занимательными историями, и веселого в ней было мало. Тяжелый труд, высокие налоги, да еще и непомерные выкупные платежи за землю. Наконец запас историй истощился, а байки пошли на второй-третий круг.

— Эх, барчуки, — посетовал как-то дядька Никифоров, — хоть бы вы чего рассказали интересного? У вас-то житье всяко повеселее нашего было!

— Я, право, не слишком хороший рассказчик, — смутился Алексей Лиховцев, — да и студенческая жизнь не так уж и занимательна. Учеба, экзамены, уроки, чтобы прокормиться…

— Тебя послушать, у студентов не жизнь, а каторга, — усмехнулся Дмитрий.

— Нет, конечно, но…

— Девушка-то у тебя была? — перебил его Будищев.

— В смысле девушка? Невеста, что ли… да, то есть нет.

— Как это?

— Ну, мы не объявляли о нашей помолвке, но она мне твердо обещалась…

— Понятно, значит — нет!

— Эх, Граф, взял да и оконфузил человека, — покрутил головой Никифоров, — у тебя-то, видать, от девок отбою не было?

— К нему невеста приходила, — ни к селу ни к городу встрял в разговор несносный Шматов, — я видал!

— О как, и что, справная девица?

— Ага, глазастая!

— Эх, Федя-Федя, глаза-то в этом деле как раз не самое важное…

— Да ладно вам, охальникам, все бы про баб да про непотребство какое, — строго заявил другой старослужащий солдат — дядька Супонев. — Господа студенты, как ни крути, люди грамотные, книжки читали разные. Может, растолковали бы нам, как она жизнь-то дальше будет? Полегче станет когда простому человеку, али как?

— А вы у Будищева спросите, — нашелся в ответ Николай Штерн.

— Так ему-то откуда знать?

— А он из будущего, во всяком случае, исправник так решил, когда его на болотах нашел.

— Ишь ты, из будущего, — озадаченно покрутил головой Супонев и повернулся к Дмитрию. — Ты чего молчишь, Граф, расскажи обчеству…