Иван Оченков – Митральезы Белого генерала (страница 42)
— Дмитрий Николаевич, но лучше просто Дмитрий.
— Вот и познакомились. Куда путь держите, если не секрет?
— К месту службы.
— Вероятно, в Каспийскую флотилию?
— Да. А как вы догадались?
— Это не сложно. Вы моряк и едете на Восток. Получи вы назначение на Тихий океан, добрались бы, верней всего, морем. Для Севастополя это направление и вовсе неудобно. Стало быть, на Каспий. Я, некоторым образом, тоже туда. Получил назначение заведовать медицинской частью в тех краях.
— Понятно.
— Вы, я вижу, повоевали? — кивнул словоохотливый доктор на кресты и медали юнкера.
— Было дело.
— Значит, мы были соседи! Я заведовал врачебно-санитарным пунктом в отряде цесаревича. А вы, стало быть, на Дунайской флотилии…
— Нет. В Болховском полку.
— Вот как… и каким же образом вы из пехоты перешли на флот?
— Долгая история, Александр Викторович. Давайте как-нибудь в другой раз.
— Как угодно. Кстати, я в свое время коротко знавал вашего полкового врача.
— Гиршовского?
— Да-да, его. Прекрасный человек, не правда ли?
— Угу. Занятный дядька. Сабли с кинжалами коллекционировал.
— Совершенно справедливо. Водился за ним такой грешок.
В этот момент по коридору между двумя рядами кресел тихонько прошла молодая женщина в костюме сестры милосердия, вызвавшая немалый интерес у едущих в том же вагоне двух офицеров.
— Простите доктор, — негромко сказала она, — но графиня Елизавета Дмитриевна хотела бы вас видеть.
— Уже иду, — отозвался тот и, легко вскочив, немедля отправился на зов.
Надо сказать, что нежданный собеседник немного утомил Дмитрия своей словоохотливостью. Хотелось немного побыть в тишине, подумать, причем, лучше всего лежа. Однако позвавшая Щербака сестра всё никак не уходила, как будто хотела что-то сказать, а разложить кресло, и завалиться на него в присутствии дамы было немного чересчур даже для него. Тем более что девушка показалась ему смутно знакомой.
— Вам что-нибудь нужно? — прямо спросил он, стараясь вспомнить, кого именно она напоминала.
— Это вы? — немного удивленно спросила барышня.
— Вроде бы, — улыбнулся Будищев, делая вид, что ощупывает себя.
— Вы меня, вероятно, не помните? Я Люсия — сестра Людвига.
— Какого ещё Людвига?
— Ну, вы ещё спасли его на полигоне…
— Тьфу ты… то есть, прошу прощения, баронесса, но меня сбил с толку ваш наряд!
— Ничего, — одними уголками губ улыбнулась она и исчезла за дверью.
— Фига себе, — хмыкнул про себя Дмитрий. — Интересно, с какого перепугу дочь придворного банкира и, наверняка, одна из самых богатых невест в России подалась в сестры милосердия? Хотя что гадать, сейчас вернется Щербак и расскажет со всеми подробностями. Уж он-то точно в курсе.
Как ни странно, кресло оказалось вполне удобным и мягким, а потом через некоторое время молодой человек задремал и проснулся только от звука присаживающегося соседа.
— Простите великодушно, — повинился доктор, — я вас, кажется, разбудил?
— Ничего страшного, — зевнул Дмитрий, — ночью выспимся.
— Тоже верно.
Некоторое время они сидели почти в тишине, разве что было слышно, как ехавшие по соседству офицеры развернули свои кресла друг к другу и начали резаться в карты. Щербак взялся за газету, а проснувшийся Будищев достал толстую тетрадь в клеенчатом переплете, в которую он записывал всё, что вспоминалось ему из будущего, и что, по его мнению, можно было внедрить и заработать на этом денег. В данный момент, это были винтовки.
Хотя его опыт общения с большим начальством, ответственным за принятие на вооружение разного рода новинок, был довольно куцым, все же было понятно, что пока гром не грянет, русский генерал не перекрестится. А потому, не смотря на все достоинства, пулеметы его, да и любой иной, конструкции в ближайшее время вряд ли станут широко распространены в российской императорской армии. А вот винтовки… винтовки у солдат будут в любом случае, тут уж никакой «штыколюб» [62] не возразит.
И вот здесь направление прогресса он себе более или менее представлял. Принятая сейчас на вооружение в русской армии берданка, будучи совсем не плохим оружием, как ни крути, очень скоро устареет. Впрочем, как и все однозарядные системы. Значит, нужна магазинка. Единственной винтовкой этого типа, которую ему доводилось держать в руках, разбирать и даже несколько раз выстрелить, была винтовка Мосина — знаменитая трехлинейка. Конструкцию её он себе более-менее представлял, так что стоило попробовать её воссоздать. В конце концов, не зря же она прослужила верой и правдой столько лет? Даже в Чечне применялись, хотя там чего только не встречалось, особенно у духов…
Занятый этими мыслями, он не сразу расслышал, как появившийся из тамбура проводник громко спросил:
— Не угодно ли чаю, господа?
Надо сказать, что устройство тогдашних вагонов значительно отличалось от тех, к которым Дмитрий привык в своем времени. И дело даже не в отсутствии разделения на отдельные купе. К примеру, ещё совсем недавно даже в вагонах первого класса не было отопления, отчего случались совершенно дикие случаи с замершими насмерть людьми. Потом появились печи, тепла которых, впрочем, не хватало, да и топить их частенько приходилось самим же пассажирам.
Впрочем, прогресс быстро шел вперед, и теперь к услугам путешествующей публики было паровое отопление, умывальник и даже клозет. Но вот титан в оборудовании вагона всё ещё не появился, а потому понять, откуда служители берут кипяток для чая, было решительно невозможно! Более того, должностные инструкции и грозные приказы руководства прямо запрещали этот промысел, но… что есть воля высокого начальства по сравнению с желанием подчиненных получить «на чай»? Тлен… Химера…Зеро…
— Вы как? — поинтересовался тут же отложивший в сторону газету доктор и, видя, что занятый своими мыслями сосед ещё не понял в чем дело, пояснил: — чаю будете?
— Чаю? — машинально переспросил Будищев. — С удовольствием!
— Вот и славно, — обрадовался попутчик, и обратился к служителю: — Любезнейший, принесите и нам с господином юнкером.
— Сей секунд, Ваше благородие! — отозвался тот и буквально через минуту на их столике материализовались два стакана крепко заваренного чая в металлических подстаканниках.
Пока он ходил, Дмитрий извлек из своих запасов сверток пирожками, испеченных заботливой Стешей и, развернув его, сделал приглашающий жест соседу — угощайтесь.
— Какая прелесть! — обрадовался тот. — Дайте-ка попробовать, с чем они?
— С вареньем, — пояснил Будищев, накладывая в свой стакан кусочки колотого сахара и, зная что растворяются они крайне неохотно, тут же принялся давить их ложкой.
— Любите сладкое? — с доброй усмешкой спросил Щербак, беря в руки пирожок. — Впрочем, вы ещё так молоды — вам простительно!
— Чай должен быть горячий сладкий и крепкий, как поцелуй женщины! — возразил ему юнкер, и покончив, наконец, со своим занятием, осторожно отхлебнул.
— Да вы философ! — одобрительно засмеялся врач. — Никогда не слышал подобного афоризма. [63]
— Пользуйтесь.
— Всенепременно, хотя, пожалуй, с моими нынешними спутницами не стоит. Они дамы серьезные.
— Вы про сестер милосердия, садившихся в следующий вагон?
— Да. Меня, некоторым образом, просили присмотреть за ними в пути, тем паче, что направляются они, как и я многогрешный, в Красноводск.
— И графиня?
— Вы про Елизавету Дмитриевну Милютину?
— Наверное. Та милая девушка, что вас позвала, не говорила фамилии.
— Ваша правда. Она тоже направляется вместе с нами, хоть и не является одной из них.
— А кем является?
— Ну, — замялся доктор, явно подбирая выражение. — Елизавета Дмитриевна с давних пор отдает всю себя благотворительности и определяет себя как друга сестер. Заметьте, будучи несравнимо выше их по положению в обществе, она пожелала путешествовать вместе с ним в вагоне второго класса!
— Понятно, — хмыкнул Дмитрий, — фамилия, кстати, какая-то знакомая…
— Ещё бы, — удивился его невежеству Щербак. — Она же дочь Дмитрия Алексеевича Милютина — нашего военного министра!
— Точно, — кивнул юнкер, сразу же записавший графиню в категорию скучающих барынь, от безделья занявшихся благотворительностью.