Иван Никитчук – Капкан для Александра Сергеевича Пушкина (страница 2)

Глава 1. 1824 год

В возрасте 21 года, по высочайшему повелению царя Александра I, его, чиновника 10-го класса Коллегии иностранных дел, за возмутительные стихи отправили в ссылку из Петербурга на юг России, сначала в Кишинев к старому генералу Инзову под надзор, а затем в Одессу под неусыпное наблюдение губернатора Воронцова. С тех пор он, как клещами, захвачен надзором и преследованием власти.

Из Одессы его вернули в родовое Михайловское. Ему двадцать пять лет, но слава уже подняла его на свои крылья. Его творчество знакомо всей России. И не только. О нем пишут газеты и журналы далеко за пределами страны. Его стихи переписываются и расходятся по всей грамотной России. Его язвительных эпиграмм боялись, как огня. Стихи и поэма «Бахчисарайский фонтан» переведены на немецкий, английский, французский, финский и польский языки. Его имя заносится в энциклопедические словари! В печати появляются лестные отзывы о поэмах «Кавказский пленник», «Братья-разбойники» и «Руслан и Людмила», по мотивам которой создается балет. Его тетради заполняются новыми главами романа в стихах «Евгений Онегин», «Цыганы» и трагедии «Борис Годунов»…

Он весь еще под чарами любовной страсти к прекрасным женщинам – ослепительной красоты Амалии Ризнич и графине Елизавете Воронцовой.

Амалия – жена крупного коммерсанта Ивана Ризнич. Она была высокая ростом, стройная и необыкновенно красивая. Александр Сергеевич быстро поддался ее чарам и сумел заслужить благосклонность красавицы. Эта женщина смогла пробудить в душе поэта настоящую бурю эмоций. Последовали свидания, полные признаний в любви, страсти и ревности. Весь жар чувств переливался в стихи.

Простишь ли мне ревнивые мечты, Моей любви безумное волненье? Ты мне верна: зачем же любишь ты Всегда пугать мое воображенье? Окружена поклонников толпой, Зачем для всех казаться хочешь милой, И всех дарит надеждою пустой Твой чудный взор, то нежный, то унылый? Мной овладев, мне разум омрачив, Уверена в любви моей несчастной, Не видишь ты, когда, в толпе их страстной, Беседы чужд, один и молчалив, Терзаюсь я досадой одинокой… Тебе смешны мучения мои; Но я любим, тебя я понимаю. Мой милый друг, не мучь меня, молю: Не знаешь ты, как сильно я люблю, Не знаешь ты, как тяжко я страдаю.

Их связь длилась лето и зиму и порвалась только с отъездом Амалии в Италию. Бедняжка Амалия вскоре там заболела и скончалась. Душа поэта отозвалась на смерть любимой женщины элегией.

Под небом голубым страны своей родной Она томилась, увядала… Увяла наконец, и верно надо мной Младая тень уже летала; Но недоступная черта меж нами есть. Напрасно чувство возбуждал я: Из равнодушных уст я слышал смерти весть, И равнодушно ей внимал я. Так вот кого любил я пламенной душой С таким тяжелым напряженьем, С такою нежною, томительной тоской, С таким безумством и мученьем! Где муки, где любовь? Увы! в душе моей Для бедной, легковерной тени, Для сладкой памяти невозвратимых дней Не нахожу ни слез, ни пени.

Эта женщина оставила в сердце поэта неизгладимый след. Вот и сегодня, вспоминая пережитое, она стоит перед его глазами восхитительно красивая, с черной косой и очаровательной улыбкой. Совсем недавно он посвятил ей еще одно стихотворение.

В последний раз твой образ милый Дерзаю мысленно ласкать, Будить мечту сердечной силой И с негой робкой и унылой Твою любовь воспоминать. Бегут, меняясь, наши лета, Меняя всё, меняя нас, Уж ты для своего поэта Могильным сумраком одета, И для тебя твой друг угас. Прими же, дальная подруга, Прощанье сердца моего, Как овдовевшая супруга, Как друг, обнявший молча друга Пред заточением его.

После отъезда Ризнич он пережил еще один роман. Сердце завоевала жена его непосредственного начальника, графиня Елизавета Воронцова. Дочь польского магната, Елизавета Ксаверьевна, как истая полячка, с врожденным легкомыслием и кокетством, желала нравиться. Она не блистала красотой, но душа и наружность ее были молоды. Нежный взгляд ее глаз, улыбка, казалось, так и призывали к поцелуям. И возвышенная душа поэта откликнулась на этот призыв. Сближению способствовало и то, что граф не утруждал себя хранить супружескую верность… Графиня не оставалась в долгу и тоже могла себя считать до известной степени свободной.

Снова последовали тайные свидания, снова признания в любви, и снова стихи.

Когда, любовию и негой упоенный, Безмолвно пред тобой коленопреклоненный, Я на тебя глядел и думал: ты моя, — Ты знаешь, милая, желал ли славы я; Ты знаешь: удален от ветреного света, Скучая суетным прозванием поэта, Устав от долгих бурь, я вовсе не внимал