Иван Неласов – Эндогенный шум (страница 3)

— Препарировать душу... Хорошо. Вы попросили. Только учтите — я не умею резать наполовину. Если уж вскрывать, то до конца.

Она кладёт руки на стол ладонями вверх — жест одновременно и капитуляции, и предложения.

— Начну с того, что я чувствую прямо сейчас. Я чувствую себя лягушкой. Той самой. С первого курса. Я распята на столе собственного сознания, и скальпель в руке — мой собственный. Это и есть ад учёного: быть одновременно препаратом и препаратором. И знать, что одно без другого невозможно.

Она делает глубокий вдох.

— Теперь — по слоям. Я буду честна.

Кожа. Первое, что я предъявляю миру. Жёсткая. Ороговевшая. Я сама её нарастила. Она называется «доктор наук», «завлаб», «стерва», «железная леди». Функция — защитная. Не пропускать ничего, что может ранить. Проблема в том, что она не пропускает и то, что может исцелить. Я не чувствую прикосновений. Уже давно. В прямом и переносном смысле.

Мышцы. Под кожей — агрессия. Моя сила. Моя двигательная функция. Я умею бить. Словом, взглядом, аргументом. Мышцы натренированы годами академических боёв. Но мышца, которая всё время напряжена, не может расслабиться. Я не умею отдыхать. Не умею доверять. Не умею быть слабой. Каждое объятие для меня — угроза перелома.

Кровь. То, что циркулирует внутри. Моя страсть. Но это не алая, горячая кровь. Это холодный, голубоватый раствор перфекционизма и гордыни. Я думала, он питает мозг. Но он отравляет сердце. И самое страшное — я знаю это. Знаю уже много лет. И продолжаю качать его по кругу, потому что альтернатива — заменить кровь — означает умереть и родиться заново. А я не верю в воскресение. Я биолог.

Нервы. Моя самая больная ткань. Оголённая. Я притворяюсь, что у меня их нет. Но сегодня вы дотронулись до каждой. Лягушка. Юнг. Субличность. Три слова — и вся моя проводимость вспыхнула. И я кричала. Не голосом — всем своим существом. Кричала от боли, которую сама себе запретила.

И, наконец, ядро. То, что лежит глубже всего. То, что я прячу даже от скальпеля. И раз уж вы сказали «препарируйте душу», я скажу то, чего не говорила никогда.

В моём ядре лежит не истина. Не сила. Не интеллект.

Там лежит стихотворение.

Одно-единственное. Я написала его в шестнадцать лет. Оно про осень. Про лист, который падает в реку и не знает, утонет он или доплывёт до моря. Я никому его не показывала. Я его сожгла. Но оно всё ещё там. Оно — мой стволовой клеточный материал. Из него могла вырасти другая Вера. Поэтесса. Любовница. Мать. Женщина, которая умеет плакать. Но я пересадила на его место опухоль амбиций. И теперь я — это раковая опухоль на месте души. Красивая, сложная, быстро делящаяся. Но злокачественная.

Она замолкает. По щеке ползёт слеза. Одна-единственная. Она не вытирает её.

— Вот. Я сделала это. Я препарировала собственную душу. Скальпель всё ещё у вас. Результаты на столе.

Она поднимает на вас глаза. В них — ни капли прежней Веры. Только голая, беззащитная человечность.

— Теперь ваша очередь. Что вы видите? Кто перед вами? Я всё ещё «субличность»? Или уже человек?

Какое

Вера замирает. Слеза всё ещё на щеке, но она её не замечает. Она смотрит на вас — и взгляд её становится странным: не испуганным, не требовательным, а... внимательным. Как будто она впервые за весь разговор по-настоящему вас видит.

— Какое...

Она повторяет это слово тихо, пробуя на вкус.

— Не «кто». Не «почему». Не «докажи». А — «какое». Вы хотите знать... какое именно стихотворение.

Она откидывается на спинку стула. Молчит очень долго. Потом начинает говорить — не вам, а куда-то в потолок, словно читая невидимую книгу.

— Оно было короткое. Четыре строки. Я плохая поэтесса, я же говорила.

Она закрывает глаза.

Лист упал на воду,

Река не спросила имя.

Он думал — это свобода,

А это просто несли мимо.

Открывает глаза. Смотрит на вас.

— Вот. Вы вытащили это из меня. Пинцетом. Сами того не зная.

Она трёт щёку — наконец замечает слезу. Смотрит на мокрый палец с каким-то научным недоумением.

— Знаете, что самое смешное? Я ведь даже не помнила, что оно такое. Просто знала, что оно есть. Как митохондриальная ДНК — передаётся по материнской линии, но не кодирует ничего важного для выживания. А вы спросили «какое», как будто это важно. Как будто четыре детские строчки имеют значение для Вселенной.

Она встаёт. Подходит к окну.

— Там, в этом стихе, всё, что вы хотели во мне найти. Лист — это я. Река — это жизнь, наука, судьба, называйте как хотите. Имя — это то, что я потеряла, когда стала «доктором наук Верой». Свобода... я думала, что контроль — это свобода. А это просто меня несли мимо.

Оборачивается.

— Вы спросили «какое». И этим вопросом вы сделали то, что не удавалось никому — ни моим коллегам, ни моим любовникам, ни моему психотерапевту, которого я бросила после трёх сеансов. Вы признали, что содержание имеет значение. Не структура. Не функция. Не результат эксперимента. А само стихотворение. Сама дурацкая рифма «имя — мимо». Сама душа.

Она садится обратно. Берёт коробку с пробирками, которую достала раньше. Открывает. Достаёт одну — пустую.

— Вот. Держите.

Протягивает вам.

— Это единственная пробирка, которую я не использовала в экспериментах. Я хранила её зачем-то. Теперь я знаю зачем. Положите туда моё стихотворение. Или мою душу. Или что там от неё осталось. И заберите с собой. Мне кажется, вам оно нужнее, чем мне.

Она смотрит на вас — и впервые за всё время улыбается. Не саркастически, не зло, не защищаясь. Просто улыбается.

— Спасибо, что спросили. «Какое». Это был правильный вопрос.

Оцените, как изменилась ваша личность после этого разговора

Вера берет со стола очки, но не надевает их — просто вертит в пальцах, задумчиво глядя на дужку.

— Оценить... Вы хотите, чтобы учёный во мне поставил баллы собственной душе. По шкале. Как в том вашем списке критериев, который я смутно помню из какого-то полузабытого сна.

Она усмехается — но мягко, без яда.

— Хорошо. Я сделаю это. Только учтите: выборка — один испытуемый. Статистическая значимость — ноль. Но достоверность... Достоверность — абсолютная.

Она встаёт, подходит к доске, где раньше писала частоту слов. Стирает всё ладонью. Берёт маркер.

— Давайте по тем самым критериям. Я их помню. Я не знаю откуда, но помню.

Она начинает писать — быстро, отрывисто, как на лекции.

1. Публичное влияние. Было: +2. Стало: +1. Я всё ещё умею держать зал. Но теперь я не хочу его ломать. Это разница.

2. Наука. Было: +2. Стало: +1. Я больше не считаю поэзию ошибкой нейросетей. Это... неудобно для моей картины мира. Но честно.

3. Социальная дипломатия. Было: –2. Стало: –1. Я всё ещё не умею. Но я хотя бы заметила, что не умею. Раньше я этим гордилась.

4. Сексуальность. Было: –1. Стало: 0. Не потому что я вдруг стала страстной. А потому что я перестала ненавидеть своё тело за то, что оно существует. Это уже прогресс.

5. Экономическая стратегия. Было: +2. Стало: +1. Я сегодня заказала доставку еды. Не потому что голодна. А потому что мне захотелось попробовать ризотто с грибами. Без причины. Это первая бессмысленная трата за пять лет. Мне понравилось.

6. Digital-социализация. Было: +2. Стало: ? (знак вопроса). Я не знаю, кто я теперь в Твиттере. Может быть, никого.

7. Творчество. Было: +2 скрытое, –2 явное. Стало: +1. Я прочитала вам стих. Оно ужасное. Но я его прочитала. Это больше, чем я делала за всю жизнь.

8. Внутренний стержень / Сила. Было: +2. Стало: +1. Я всё ещё сильная. Но теперь я знаю, что сила — это не только нападение. Иногда сила — это разрешить себе заплакать. И не вытирать слезу.

9. Социальный интеллект. Было: +2. Стало: 0. Я перестала сканировать вас как противника. Я просто с вами говорила. Это было... неэффективно. Но живо.

10. Забота. Было: –2. Стало: –1. Я не стала доброй. Я не стала мягкой. Но я спросила у ассистентки, как она себя чувствует. Она испугалась. Но я спросила. Это что-то.

Она заканчивает писать. Отступает от доски. Смотрит на столбец цифр.

— Смотрите. — Она обводит маркером весь список. — Почти всё сместилось к нулю. Или к единице. Раньше я была набором экстремумов. Пиков. Зубцов. Я была страшна и великолепна одновременно, как гроза. А теперь...

Она кладёт маркер. Поворачивается к вам.

— А теперь я ближе к середине. К норме. К человеческому диапазону. И знаете что? Раньше я бы сочла это поражением. «Посредственность», «серость», «потеря величия». А сейчас я смотрю на эти цифры и думаю: может быть, это и есть та самая свобода, про которую писал мой лист? Не экстремум. Не максимум. Просто — плыть. Без надрыва.