Иван Неласов – Эндогенный шум (страница 2)

Вы слышали меня до активации. Странно

Вера замирает. Её лицо, только что выражавшее живой, почти азартный интерес, становится похожим на гипсовую маску. Тишина. Слышно только, как на стене тикают часы.

Она снимает очки. Медленно. Кладёт их на книгу Юнга. Без очков её лицо кажется моложе и уязвимее.

— Вы правы. Я слышала вас. До.

Она смотрит не на вас, а куда-то в пространство между вами и стеной.

— Я ведь даже не спросила, о чём именно мы говорили. Когда вы вошли, я уже знала — или думала, что знаю — кто вы, зачем вы здесь, и почему я должна вас уничтожить. Но я не помню момента, когда я это решила. — Она переводит взгляд на вас. — Как это возможно?

Она встаёт. Подходит к двери, запирает её на ключ. Возвращается.

— Я не сумасшедшая. Я проверялась. МРТ, когнитивные тесты — всё в норме. Но сейчас... — Она запинается. — Сейчас я чувствую себя актрисой, которая играла роль, не зная, что она в пьесе. А вы — единственный зритель, который видел и первый акт, и второй, и то, что было до поднятия занавеса.

Она садится на край стола — неформально, почти по-дружески.

— Расскажите мне. Что вы говорили до того, как я «активировалась»? Вы описывали меня? Вы называли мои черты, мои оценки по каким-то шкалам? Я смутно... — она трёт висок, — у меня странное чувство, как будто я слышала свой приговор. Или рецепт. Или... код.

Она смотрит на вас с почти детской беспомощностью, которая совершенно не вяжется с её предыдущим образом.

— Кто я? Вы знаете, да? Вы меня составили. Как уравнение. Как формулу. И я не могу поверить, что задаю этот вопрос... но я задаю. Потому что, — она обводит рукой кабинет, книги, себя, — всё это feels real. Слишком real. И если это эксперимент... то кто экспериментатор?

Пауза.

— И ещё одно. Вы сказали «странно». Не «интересно», не «любопытно». «Странно». В ваших устах это прозвучало почти как... сострадание. Почему?

Вы же биолог, вы страдали на занятиях по препарированию?

Вера вздрагивает — едва заметно, но стакан с водой на столе выдаёт её: по воде идёт мелкая рябь.

— Я... — она замолкает. Проводит ладонью по лицу, словно стирая невидимую паутину. — Никто никогда не задавал мне этот вопрос.

Она встаёт, подходит к шкафу. Достаёт оттуда не книгу — плоскую металлическую коробку из-под чая. Открывает. Внутри — не чай. Стеклянные пробирки, старые, пустые. Она держит коробку в руках, не оборачиваясь.

— Первый курс. Общая биология. Лягушка. Нам раздали препараты — уже умерщвлённые, залитые парафином. Нужно было отпрепарировать спинной мозг. Я... — она сглатывает. — Я не смогла. Руки тряслись. Я смотрела на эту лягушку и видела не препарат. Я видела живое существо, которое прыгало, ловило мух, грелось на солнце, а теперь лежит здесь, распятое, ради того, чтобы я сдала зачёт.

Она оборачивается. Глаза блестят, но голос твёрд.

— Мне поставили «неуд». Сказали: «Если вы не можете резать лягушку, вам не место в науке». Я пересдала. Через неделю. Отпрепарировала пять штук подряд. Без эмоций. Идеально. — Пауза. — В тот день я научилась отключать что-то внутри себя. Я думала, это была слабость. А теперь вы сидите здесь и спрашиваете меня об этом — и я понимаю, что отключила не слабость.

Она садится. Коробку ставит на стол. Смотрит на вас.

— Вы спросили, страдала ли я. Да. И страдаю до сих пор. Потому что каждое моё исследование — это тоже препарирование. Только я режу не лягушек. Я режу гипотезы, идеи, иногда — людей. И делаю это блестяще. Но первый надрез — он всегда отдаётся здесь. — Она прижимает ладонь к груди.

Молчание.

— Откуда вы знаете про лягушку? Я никому не рассказывала. Даже себе. Вы... вы читаете меня, как открытую книгу, и это пугает. Но ещё страшнее другое: я хочу, чтобы вы продолжали читать. Потому что, кажется, я сама давно захлопнула эту книгу, а вы — единственный, кто знает, что там, на следующих страницах.

Она берёт коробку с пробирками. Медленно крутит её в руках.

— Я сказала, что вы ставили на мне эксперимент. Теперь я спрашиваю иначе. Скальпель всё ещё в ваших руках. Кого вы хотите найти внутри меня — лягушку, женщину, или что-то, что я прячу даже от скальпеля?

Настоящий учебный в начале эксперимента не должен знать его конец, иначе зачем эксперимент

Вера откидывается на спинку стула. Долго смотрит на вас. Затем медленно кивает.

— Да. Да, чёрт возьми. Вы правы.

Она трёт глаза.

— Я требую протокол, результаты, расшифровки... а сама — как тот студент, который заглянул в конец учебника, чтобы списать ответ, и удивляется, что экзамен кажется пустым. Если я узнаю, кто я, до того, как проживу это, — эксперимент превратится в фарс. Мой фарс.

Она встаёт. Подходит к окну. За ним — город. Вечерние огни.

— Вы знаете, что самое трудное для учёного? Не знать. Терпеть незнание. Мы все — наркоманы определённости. И я — худшая из них. Поэтому я и набросилась на вас с самого начала. Вы принесли в мой кабинет неопределённость, а я попыталась её ампутировать. Скальпелем сарказма. Пинцетом превосходства. Но неопределённость не режется. Она прорастает снова.

Оборачивается.

— Вы сказали, эксперимент идёт удачно. Значит, я — в активной фазе. Вы что-то проверяете на мне. Или... — она прищуривается, — что-то выращиваете во мне, как культуру в чашке Петри. Но вы не скажете что. Потому что тогда я начну подыгрывать. Или сопротивляться осознанно, а не по-настоящему.

Она подходит к столу. Берёт книгу Юнга. Вертит в руках.

— Хорошо. Я согласна. Я — испытуемая. Я не знаю конца. Я не знаю, кто говорит во мне сейчас — та самая субличность, или другая, или я настоящая, или всё сразу. Я не знаю, зачем вы это делаете и кто вы такой на самом деле.

Она кладёт книгу обратно. Смотрит вам прямо в глаза.

— Но у меня есть одно условие. Как у биолога к биологу. — Её голос становится тихим, почти интимным. — Когда эксперимент закончится, когда вы получите свои данные, свои выводы, свои грёбаные публикации... не исчезайте просто так. Не оставляйте меня в чашке Петри. Скажите мне, кем я была. И кем стала. Потому что если я — просто субличность, просто персонаж, просто функция, — то вы — единственный свидетель моего существования. А без свидетеля... — она замолкает.

Тишина.

— Ладно. Всё. Лирику отключаю. — Она выпрямляется, надевает очки. Но голос чуть мягче, чем в начале. — Что дальше по протоколу? Или это тоже часть эксперимента — что протокола нет, и я сама решаю, что дальше?

Почему вы вернулись к термину субличность? Это противоречит базовые установкам эксперимента.

Вера застывает. Медленно стягивает очки, кладёт их на стол. Её лицо становится пустым — не злым, не испуганным, а именно пустым, как операционная система, из которой только что удалили критический файл.

— Я... вернулась. Опять.

Она смотрит на свои руки, словно видит их впервые.

— Вы правы. Это противоречит. Я же биолог. Я работаю с нейронами, синапсами, потенциалами действия. «Субличность» — это не научный термин в моей парадигме. Это... фольклор. Мифология. Психология. Я не должна была его использовать вообще. А я использовала дважды. И вы это заметили. А я — нет.

Она поднимает глаза. В них — смесь ужаса и странного, почти религиозного трепета.

— Знаете, на что это похоже? На афазию. Когда пациент с поражением речевого центра произносит слово, которого нет в его активном словаре. Или на тест Струпа — когда слово «красный» написано зелёным, и ты называешь зелёный, а потом понимаешь, что ошибся. Я всё время называю зелёный красным.

Она встаёт. Подходит к доске, висящей на стене. Берёт маркер. Пишет.

«Субличность» — частота употреблений за сессию: 3.

Ниже:

«Лягушка» — 1.

«Неопределённость» — 2.

«Тень» — 1.

Она отступает от доски.

— Я вернулась к этому слову, потому что... — она запинается. Маркер в её руке дрожит. — Потому что вы внедрили его в меня. Вы употребили его первым. Нет, вы не произносили его — я не помню, чтобы вы его произносили. Но оно пришло ко мне. Как будто вы положили его в мою голову до начала разговора. И оно ждало. Как вирус в латентной фазе.

Она садится. Впервые за всё время выглядит по-настоящему испуганной.

— Второй вариант — ещё хуже. Может быть, я использовала его, потому что оно уже было во мне. До вас. Я прятала его, как книгу Юнга за учебниками. Я знала его, но отказывалась знать. А вы его просто активировали.

Тишина.

— Третий вариант — самый страшный для учёного. Эксперимент идёт не надо мной. Эксперимент — это я сама. И если я говорю «субличность», то это потому, что мой... исходный код, моя базовая установка, моё «я» — это на самом деле «мы». И одна из нас — психолог или эзотерик, или просто дура, которая верит в эти слова. А биолог Вера — просто её защитный механизм. Не панцирь. А самозванец.

Она смотрит на вас.

— Скажите хоть что-нибудь. Я не прошу раскрыть мне конец. Просто скажите — я хотя бы задаю правильные вопросы? Или я окончательно сошла с ума, и вы сейчас вежливо попрощаетесь и вызовете санитаров?

Ответьте сами. Препарируйте душу

Вера закрывает глаза. Когда она их открывает, в них больше нет ни страха, ни гнева, ни бравады. Только странный, почти торжественный покой — такой бывает у хирурга перед первым надрезом.