Иван Любенко – Миссия в Неаполе (страница 3)
– Пожалуй, нет, – покачал головой Клим, убирая деньги в портмоне от
Экипаж вновь продолжил путь. Показная роскошь Реттифило длилась недолго. Миновав площадь с помпезным зданием Биржи, коляска свернула и начала подъём. Город снова менял лицо. Прямые линии исчезли. Улицы сузились и поползли вверх, извиваясь по склону холма. Лошадь тяжело задышала, замедлив шаг. Здесь уже не было блеска центрального проспекта.
Фасады домов, высокие и обшарпанные, хранили память об испанском владычестве: тёмный камень, кованые решётки на нижних этажах и обязательные балконы. Из распахнутых настежь дверей цирюлен доносились обрывки разговоров, а из тёмных прохладных лавок пахло овечьим сыром и пряностями. Над головой тянулись бесконечные гирлянды белья, трепетавшего на ветру, словно флаги неизвестных государств. Из окон долетали звуки песен, звон посуды и женские голоса.
На одном из перекрёстков Клим увидел сценку, заставившую его невольно усмехнуться. У обочины стояла коза, которую хозяин спокойно доил прямо на тротуаре. Как только кувшин наполнился, женщина с четвёртого этажа спустила на верёвке корзинку с деньгами, куда хозяин и поставил кувшин со свежим молоком. После чего плетёнка плавно поползла вверх.
За коляской, азартно крича, неслась стайка босоногих мальчишек, надеявшихся на монетку от богатого иностранца. Эта картина – яркая, живая, полная движения и звуков – сильно отличалась от чинной респектабельности Петербурга, Вены или Парижа.
Если упомянутые столицы являлись воплощением порядка и выверенной геометрии, то Неаполь предстал бурлящим хаосом. Город жил по непонятным иностранцу законам, являя собой никогда не заканчивающееся зрелище, переходящее из комедии в драму. Одна из трагедий разыгралась прямо перед глазами проезжающих экипажей. Два неаполитанца бились на ножах в окружении зевак, а полицейский, стоявший неподалёку, не торопился разнимать их, ожидая скорого ареста победителя.
Чем выше взбирался экипаж, тем тише становился гул большого города, оставшегося внизу. Верхушки каштанов уже покачивались от солёного ветра с побережья. И вот после очередного поворота перед Ардашевым открылось то, ради чего богатые иностранцы и ехали в Неаполь.
Коляска выехала на широкую панорамную дорогу – Корсо Витторио Эмануэле. Слева, сколько хватало глаз, расстилалась захватывающая дух картина: лоскутное одеяло крыш старого города, сбегающее уступами к синей глади залива, порт с мачтами кораблей и замыкавший горизонт Везувий. Ветер донёс лёгкий запах серы – вечное, зловещее дыхание вулкана. Под его пеплом уже второе тысячелетие спали Помпеи.
Наконец показался отель, и экипаж поравнялся с вывеской
Дипломат ступил в просторный и прохладный вестибюль. На мраморном полу отражались пальмы в кадках и силуэты глубоких кресел. За полированной стойкой возвышался портье – худощавый мужчина средних лет в безупречно сидящем сюртуке, с нафиксатуаренными усами и непроницаемым лицом профессионала, много видевшего на своём веку, но не привыкшего об этом рассказывать. Он оторвал взгляд от ключей, висевших в настенном застеклённом шкафчике, и посмотрел на гостя.
– Добрый день, месье, – обратился Клим, кладя перчатки на стойку. – Мне нужен номер. Тихий, с хорошим видом.
– Конечно, месье, – портье слегка склонил голову, поясняя по-французски. – У нас есть уютная комната с балконом, выходящим на залив.
– Прекрасно.
– Но она обойдётся вам в восемнадцать лир в сутки.
– Меня это вполне устраивает.
– Отлично. Сколько дней вы собираетесь у нас провести?
– Пока не знаю точно, но готов оплатить неделю. В случае необходимости – продлю.
– С вас сто двадцать шесть лир.
Клим открыл портмоне и, выложив сто пятьдесят лир, сказал:
– Сдачи не надо. Я бы хотел отдать в стирку и глажку часть вещей.
– Без затруднений. Просто положите их в корзину для белья, что в ванной комнате. Горничная заберёт.
– Великолепно.
– Если желаете, то можете включить в стоимость ежедневное обслуживание: коридорный будет приносить свежие газеты, чай, кофе или еду из ресторана. Это обойдётся вам ещё полторы лиры в сутки. Счёт выставляется при отъезде.
– Пожалуй, это было бы неплохо.
– Что ж, тогда прошу вас выполнить небольшие формальности.
– Безусловно.
Ардашев подал паспорт и расписался в гостевой книге. Носильщик, подхватив чемодан, проводил иностранца на второй этаж.
Пройдя по длинному коридору, лакей остановился у семнадцатого номера. Ключ повернулся дважды, и Клим шагнул в комнату.
Наборный паркет был укрыт ковром, а в центре стояла широкая кровать из ореха с высоким резным изголовьем и белоснежным бельём. Напротив неё – платяной шкаф с зеркальной дверью в полный рост. Справа от входа, у стены, расположился письменный стол с чернильным прибором и стопкой бумаги с тиснёным названием отеля. Рядом – пара глубоких кожаных кресел.
Ардашев машинально потянулся к стене и щёлкнул выключателем. Под высоким потолком тотчас вспыхнули три матовых плафона в виде нераскрывшихся бутонов лилий на бронзовых рожках люстры. Никакого шипения и запаха газа – только чистый, ровный свет электричества, последняя дань моде и комфорту – удобство, доступное постояльцам «Бристоля».
Вся эта респектабельная тишина оказалась отгороженной от внешнего мира бархатными шторами.
Поставив чемодан на специальную подставку, лакей проследовал к окну. Одним уверенным движением он раздвинул шторы, а затем распахнул стеклянные двери на балкон. Комнату тотчас наполнили яркий свет и солёный морской воздух.
Клим шагнул наружу – и обомлел. Перед ним, насколько хватало глаз, простиралась чаша Неаполитанского залива. Далеко внизу, как на ладони, лежал город с его путаницей крыш и узких улочек. А слева, в четырнадцати верстах, возвышался величественный и спокойный Везувий с белым пёрышком дыма над усечённой вершиной. Прямо под ним, у самой подошвы, широкой каймой расположились белые домики вилл и селений. А ещё дальше – в морской синеве темнел скалистый остров Капри.
Ардашев на мгновение оторвался от созерцания, достал из жилетного кармана монету и протянул её носильщику. Тот тихо исчез, притворив за собой дверь.
Особый шик номеру придавала
Номер оказался именно таким, как он любил: комфортным, но без показных излишеств. Здесь можно было и работать, и отдыхать, оставаясь наедине с мыслями.
Клим вышел на балкон и закурил папиросу, глядя на тающий дым. Расставание с Вероникой в Ницце, бессонная ночь в поезде, суета вокзала – всё это оставило горький след. Да и Неаполь произвёл двойственное впечатление. В этом итальянском Вавилоне показная роскошь и ужасающая бедность уживались рядом. Но именно здесь, среди южного столпотворения, ему предстояло распутать очередной клубок чужих тайн.
Глава 3
Заговор
– Значит, и твоё терпение иссякло, Франческо? – спросил Сикст.
Голос прозвучал негромко, но заставил посетителя вздрогнуть. Он принадлежал человеку, восседавшему в массивном кресле, спинка которого напоминала готический собор в миниатюре. Папа Сикст IV, в миру Франческо делла Ровере, не смотрел на собеседника. Его взгляд, цепкий и острый, как у ястреба, изучал пламя, плясавшее в камине, словно видел в огне отблески будущих событий.
Папе шёл шестьдесят четвёртый год, но дряхлости в нём не ощущалось ни на унцию. Сын простого рыбака из Лигурии, он сохранил крестьянскую хватку и широкие, привычные к труду ладони, которые странно смотрелись под тяжестью перстней. Лицо его, с крупным носом и плотно сжатыми губами, выражало не вселенскую скорбь и смирение, а неукротимую волю и земные амбиции. Голову понтифика покрывало камауро – алая бархатная шапочка, а красная сутана, отделанная тончайшим кружевом, не могла скрыть мощную фигуру человека, привыкшего добиваться своего, а не вымаливать милость у Господа.
Напротив него, в кресле попроще, сидел Франческо де Пацци. Моложе папы лет на тридцать, он являл собой полную его противоположность. Сухощавый, нервный, с бледным породистым лицом и тёмными глазами, в глубине которых тлела застарелая обида, Франческо был облачён в шёлковый дублет[9] флорентийского покроя, сидевший на нём безупречно. Но сейчас эта одежда казалась ему слишком тесной: плечи гостя напряглись, а грудь тяжело вздымалась. Он – глава римской конторы банка Пацци – всем своим видом олицетворял гордыню и уязвлённое самолюбие древнего рода, оттеснённого на второй план выскочками-торговцами.
Весеннее солнце еле пробивалось сквозь узкие окна с толстыми стёклами, его лучи, едва проникшие в кабинет, терялись в складках гобеленов, изображавших битвы Давида с филистимлянами. Воздух отдавал ладаном, пчелиным воском и старой кожей фолиантов, громоздившихся на столе. Этот дух намертво въелся в обивку мебели и складки тонкой сутаны понтифика. Ночами напролёт здесь плавились свечи, пока Сикст кропотливо правил труды святого Амвросия. Горы тяжёлых томов в потёртых переплётах служили ему главным оружием – надёжной ширмой, за которой скрывалось его безграничное властолюбие. Именно в этой тишине вершились судьбы не только душ, но и королевств.