Иван Любенко – Миссия в Неаполе (страница 2)
Кассир дал сдачу и, повернувшись к стеллажу за спиной, вынул из кассеты две плотные прямоугольные картонки. Вставил их в печатающий прибор, щёлкнул рычагом, затем приложил штемпель и что-то дополнил карандашом. После этого достал тонкий бланк, вписал несколько строк и поставил печать.
– Билет Ницца – Неаполь. Первый класс, через Геную, – проговорил он, подавая картонку. – И квитанция на спальное место. Одно в купе.
– Какой поезд ближайший?
– Отправление без четверти десять. Третья платформа. Спальный вагон – в хвосте состава. Место номер семь.
– Пересадки?
– В Генуе – по указателям на Неаполь. Вам подскажут, месье.
Клим забрал билет, квитанцию и сдачу.
– Благодарю.
– Счастливого пути, месье.
На платформу Ардашев вышел уже не прогулочным шагом, а уверенной поступью командировочного чиновника.
Состав на Италию стоял под другим навесом. Здесь было меньше света и больше угольной гари; итальянская речь звучала иначе – громче, с надрывом, как будто каждый хотел перекричать собственную судьбу. Клим нашёл последний вагон, и носильщик определил чемодан в багаж. Ардашев занял место в купе. Кондуктор – темноволосый, с усами – сказал что-то приветственное и исчез.
Паровоз свистнул паром и тронулся. Ницца поплыла назад: белые фасады, пальмы, вылизанная чистота бульваров – всё это отступало, уходило, как декорация в театре, где сменили акт. Ардашев смотрел в окно до тех пор, пока море не превратилось в полосу света, а затем и вовсе исчезло.
Менее чем через полтора часа мерный стук колёс замедлился. За окном проплыла станция с двойным названием: французским
В коридоре появился кондуктор, громко объявляя:
– Господа пассажиры! Таможенный досмотр! Просьба покинуть вагоны со всем багажом! Стоянка один час!
Климу пришлось нанять вастазо – перронного носильщика – юркого итальянца, легко подхватившего чемодан. Просторный зал таможни гудел, смешав французскую и итальянскую речь. Процедура оказалась строгой: гвардейцы из финансовой стражи придирчиво искали контрабанду.
Когда подошла очередь Ардашева, усатый офицер в тёмно-синей форме с интересом оглядел его сюртук из английской ткани, а затем перевёл взгляд на чемодан. Отменная воловья кожа и сверкающие латунные замки
– Табак, духи, шёлк? – спросил офицер на смеси итальянского и ломаного французского.
– Ничего из перечисленного. Только личные вещи, – спокойно ответил Клим.
Повинуясь жесту чиновника, Ардашев открыл замки. Тот заглянул внутрь, но, увидев безупречно сложенные рубашки, бритвенные принадлежности и разобранную трость из акации с латунной ручкой в виде головы орла, не стал рыться в вещах. Он удовлетворённо кивнул, сделал мелом отметку на крышке и властно щёлкнул компостером, пробивая плотную картонку билета.
Пока вояжёры проходили досмотр, снаружи на путях громко лязгали буфера: французский локомотив отцепляли, чтобы заменить его на итальянский, пускающий в небо густые клубы пара.
Вскоре Клим вернулся в комнату на колёсах. Паровоз дал пронзительный гудок, и состав снова дёрнулся с места, увозя путешественников вглубь Италии.
Дорога на юг не обещала развлечений. Она была похожа на длинный коридор, где за спиной хлопают то одной дверью, то другой. Такое впечатление складывалось из-за большого количества тоннелей, которые пронизывал состав, точно цыганская игла – ткань.
Сначала шли знакомые имена Лазурного Берега, потом они уступили место станциям, звучавшим уже по-итальянски, – и от этого менялось всё: не только вывески, но и восприятие мира.
На одной из станций подсел пожилой коммерсант с портфелем, пахнущий сигарами и дорогим парфюмом; он быстро заговорил, но, наткнувшись на сухую вежливость Клима, замолчал и принялся читать газету, шурша страницами с такой сосредоточенностью, будто от этого зависело спокойствие не только Европы, но и Азии.
Ардашев съел бутерброд и пирожное, выпил кофе в буфете на одной из остановок – густой, горький, сваренный по-итальянски, – и отметил, что к приготовлению напитков здесь относятся внимательнее, чем к людям.
Ночью поезд сбавил ход и, точно уставший путник, двигался не торопясь. Сквозь приоткрытое окно тянуло то морской влажностью, то сухим весенним теплом. В коридоре слышались чьи-то шаги. Кто-то кашлял, а кто-то горячо и с надрывом спорил на певучем итальянском языке, срываясь на крик.
Клим не спал. Он лежал, обдумывая полученную телеграмму, как следователь прокручивает в голове показания подозреваемого: что скрыто за словами «детали узнаете… на месте»? И почему Неаполь? Отчего так срочно? Раз дело находится в ведении консула, значит, тут пахнет либо дипломатическими играми, либо уголовщиной, в которой, возможно, замешана весьма важная российская персона. Самый плохой вариант – это когда на заурядное преступление, совершённое высокопоставленным лицом, натягивают политическое одеяло.
Под утро он всё-таки задремал, но сон был беспокойным: пригрезились обрывки вокзальных воспоминаний, лицо Вероники в окне и белый паровозный пар, превращающийся в известковое небо.
Когда он проснулся, воздух в вагоне показался уже другим, разогретым. Поезд замедлил ход, часто подёргиваясь на стрелках. За окном мелькали низкие дома, бельё на верёвках и пальмы. Небо приняло цвет застиранной каламянковой простыни, сквозь которую солнце просвечивало мутным желтоватым пятном.
В коридоре послышалось:
Глава 2
Жемчужина Тирренского моря
Неаполь – райский цветок. Последнее приключение моей жизни.
Вокзал Неаполя встретил Ардашева шумом, паровозным паром и толпой, состоящей из пассажиров и местных жителей, отличавшихся от приезжих весьма своеобразными шляпами с широкими и давно не чищенными полями. Внешне неаполитанцы выглядели одинаково: загорелые лица, чёрные усы и плохо выбритые подбородки. Словом, с аккуратностью они не особенно дружили.
Не успел Ардашев осмотреться, как носильщик в синей рабочей блузе выхватил у Клима чемодан и, что-то лопоча, повёл за собой.
На привокзальной площади к ним подскочил извозчик в цилиндре и сюртуке и, указывая на видавший виды открытый экипаж, осведомился:
– Отель «Бристоль», – коротко бросил Клим, и кучер, услышав название престижной гостиницы, склонил голову в почтительном поклоне. Артельщик получил монету, и коляска влилась в пёстрый поток улицы, состоящей из корриколо, кабриолетов, лакированных карет и возов, гружённых тюками с соломой.
Экипаж с трудом пробирался сквозь хаос площади Гарибальди, где волновалось и кипело людское море из торговцев, нищих, солдат и лаццарони – праздношатающихся, не обременявших себя работой зевак. Грохот железных ободьев по брусчатке тонул в многоголосом гвалте обывателей.
Но вот возница хлестнул лошадей, и экипаж вырвался из людской сутолоки, вывернув на широкий, прямой как «петербургская першпектива», проспект. Новая картина открылась внезапно, оставив пёструю толпу позади. Здесь, на Корсо Умберто I, как гордо пояснил кучер, указав кнутом вперёд и бросив короткое «Реттифило!»[5], текла совсем иная жизнь.
Высокие, строгие четырёхэтажные здания в едином стиле выстроились в безупречные ряды, как солдаты на параде. Их первые этажи занимали витрины дорогих магазинов, банковских контор и респектабельных кафе, за столиками которых сидели господа в котелках, читая газеты. По широким тротуарам неспешно прогуливались дамы с кружевными парасолями. Ардашев, привыкший видеть в архитектуре волю и замысел власти, безошибочно понял: этот проспект прорубили сквозь живое тело старого города. Он являлся демонстрацией силы новой, объединённой Италии, пытавшейся навести порядок в своём самом буйном и непокорном крае.
Вдруг прямо перед глазами мелькнула солидная вывеска:
– Аррэтэ иси![7] – бросил Клим извозчику по-французски, и тот, натянув вожжи, послушно остановился.
Тяжёлая дверь со стеклом пропустила иностранца в банковскую залу. Гулявшее под высоким потолком эхо шагов по мрамору стихло, когда он подошёл к свободному окошку.
Клим выложил на полированный барьер несколько золотых наполеондоров. Они легли на тёмное дерево с мягким, но узнаваемым стуком, заставившим господина с тонкими усиками оторваться от бумаг.
–
Клерк наклонился, и его глаза за стёклами очков заблестели.
–
Ардашев лишь сдержанно кивнул, ожидая выплаты. Тот, сухо щёлкнув деревянными костяшками, уже шелестел пачкой новеньких хрустящих банкнот.
– Ваша сумма, месье. Свежие билеты Банка Италии, – произнёс он и с приятным звоном выложил на стойку несколько монет. – И сдача: пять лир – у нас такую монету зовут «скудо» – и мелочь на размен. – Он поднял глаза. – Что-нибудь ещё, месье?