Иван Лев – Судьба: Оруженосец (страница 3)
Спустя минуты пристального осмотра зданий, я его нашёл. Покосившееся двухэтажное каменное строение, из дверей которого валил плотный табачный дым способный затмить амбре здешних улиц. Только вот странно, вроде как раньше вывезка была. «Драньедова харчевня» а сейчас ничего. Ладно. Глист с ней, с вывеской, это не столь важно главное чтобы бримль бы прежним.
Зайдя внутрь, меня перекосило. Вместо вояк, которым всегда была скидка, здесь сплошь и рядом одни аркинцы: поставили свои вазы с трубками и пыхтят, хлеща ячменную мочу. Бармен – тоже аркинец.
Где Драньед? Здание точно то… Вон же надпись «Курьем угощает» – я её лично на стойке вырезал, лет двенадцать назад.
Бармен швырнул мокрую тряпку на стойку, прямо на вырезанные буквы:
– Добры вчер, солдот. Тебе чако? – просипел он на ломаном Авалорском.
– Бримль, – буркнул я, тыча костылём в липкий пол.
– Минату, – кивнул бармен и тут же гаркнул что-то на аркинском в сторону кухни.
Оттуда вынесли закопчённую кастрюлю – странно, ведь бримль всегда разливали из бочек. Бармен черпнул мутную жидкость кружкой, шлёпнув её передо мной.
Запах – тот самый: терпкий, сладковато-землистый, как брусчатка после дождя. Вкус…
А вкус.. Это ещё та дрянь.. Они разбавили бримль водой, толи чаем каким-то. Где сладковатая горечь, что сменялась терпкой кислинкой, наполнявшая смыслом жизнь? Я не вы держал. Сорвался.
– Это что за дерьмо?! – рявкнул я, швыряя кружку на стойку. Брызги мутной жижи заляпали бармена.
– Если бы я хотел ослиной мочи, я бы пиво заказал. Где Дряньед?! Он вообще знает что за дерьмо вы подаёте?..
Бармен, вытирая лицо, закатил глаза:
– Варвар… – буркнул он по-аркински.
Это слово я знал. В былые годы они так пренебрежительно называли всех Авалорцев.
Последняя капля. Я так долго мечтал о глотке нормального бримля… а этот урод напоил меня мочёй да ещё и оскорбил. Уже вскипел, готовый лезть в драку, хоть и на костыле – как вдруг сзади чья-то тяжёлая рука легла мне на плечо.
Тихий, хрипловатый голос с лёгким аркинским акцентом прозвучал за спиной:
– Успокойся, служивый. Арамин, слей ту бурду. Плесни ему с бочки.
Прежде чем я успел развернуться, тяжёлая рука мягко прижала меня к стойке.
– Садись-ка… – в воздухе запахло благовонием вперемешку с табаком и мятой.
Рядом уселся пожилой аркинец с густыми усами, словно щётка для лат, и в бардовом тюрбане.
– Ты как баран в новом стойле. – хрипло усмехнулся он.
– Давно меж мирных не бывал?
– Давно. Ты кто? И где Дряньед?
– Я Овчибран, пастух… был пастухом. Теперь – беженец, как все.
– Рад знакомству, я…
– Держáти! – бармен шлёпнул две кружки на стойку.
– Спасибо, Арамин. Так вот, Драньед… – начал Овчибран, но слова его потонули в янтарном свете кружки.
Мир сжался до стенок деревяного сосуда.
Первый глоток:
– Сладость, ударившая в нёбо, как солнце в степи после дождя.
Второй:
– Горечь, въедливая, честная.
Третий:
– Кислинка на губах – дикая яжевика с придорожного куста.
Настоящий. Тот самый.
Мягкий дурман пополз к вискам, смывая пыль дорог, горечь поражения. Тёплая волна накрыла грудь. Спустя столько времени, я наконец мог сказать – я дома.
Из речей Овчибрана стало ясно: Драньед продал трактир и открыл новый за стенами Рябьхрустального. А новым владельцем этой харчевни стал сам Овчибран. Откуда у простого пастуха-беженца столько денег? Он так внятно и не объяснил. Весь трактир замирал когда говорил Овчибран, видимо мужик не так прост как о себе говорит.
Я допил осадок, швырнув кружку на стойку:
– Понятно. Прости, спылил немного… – голос хрипло зацепился за горло.
Овчибран кивнул бармену. Тот плеснул новой порции.
– Бывает, – хмыкнул старик. – Сложно освоится в старом стойле когда всё вокруг иначе, хоть и в стенах прежних.
– Да, дело говоришь, – делая глоток бримля. – Вы-то чего к нам таким скопом? Аль у вас там потоп случился?
– Первородного хлопнули…
Моя кружка грохнулась о пол. Глаза полезли на лоб.
– К-как?! – выдавил я. – Которого? Волохов? Глингаров?
– Не-ет… – протянул я. – Это бред…
– Какими бы они ни были, они – не боги, – продолжил Овчибран. – «Гнев алхимический», так вы называете ту штуку… рванул в упор. Даже первородный не осилил
Он замолчал, глядя в кружку.
– Слепая удача. Сами не чаяли… А он… реку Аркин перед смертью в пыль. А города наши… – он закурил, – все в пойме стояли. Жили.
Тишина повисла в трактире. Воздух словно замер.
– Засуха. Голод… Мясо соседа вместо хлеба. Вот и потянулись остатки к вашим стенам.
– Мне жаль…– прошептал глядя в кружку.Так кто это был?
– Первородный Зарзиаров.
– Зарзиары? Но как?? Они же вымерли лет триста назад.
– Да. Но один из тройки их первородных остался. Скитался по пустыням три века… Пришёл к нам, провозгласил себя богом… Хотел храмы. Мы не подчинились. Вот и итог.
Остаток вечера пролетел за кружкой бримля да байками. Я рассказывал о степных битвах, пьяных драчунах из 54-го, глупости молодых лейтенантов. Он о тягости жизни в пустыни. Овчибран оказался крепким стариком – хоть и враг вчерашний, а выпить да посмеяться, мастер. Думаю ещё не раз приду на кружку бримля.
Он предложил остановится у его, на втором этаже. Я не стал отказываться время уже позднее в город завтра схожу.
Рано утром я уже стоял у врат Рябьхрустального. Пройти пропускной пункт не проблема, всё же я местный.
Город встретил меня шёпотом родных улиц.
Под ногами знакомая мозаика, искрившаяся солнечными зайчиками от хрустальных пирамид на крышах. Вдоль дорог журчали тонкие каналы, ведущие в каждое здание. Шаги сопровождало мирное кваканье почтовых жаб и воспоминания.
Здесь, на ступенях ратуши, я впервые встретил Элин. Мне только что подарили долгожданную почтовую жабу – и я не успел донести её до дома. Юркое создание выпрыгнуло из рук… прямиком на роскошное платье незнакомки. Она сидела на ступенях – шатенка с пышными волосами, в очках, погружённая в книгу. Элин. Вскочила как ошпаренная, её нежный голосок взвизгнул:
– Какого чёрта?! Идиот, лови жабу!
Я тогда был застенчив не в меру. Застыл столбом. Она же, не дожидаясь, сама принялась ловить юркую тварь, крича сквозь злость:
– Мраморный мальчик! Долго стоять будешь? Я одна твою жабу ловить должна?! Жабу мы так и не поймали. А Элин в отместку всё талдычила: «Должок!» Твердила, что я ей обязан за испорченное платье. И при каждой случайной встрече напоминала, лукаво сверкая глазами: