Иван Ланков – Красные камзолы II (страница 38)

Не быть лодырем — это, конечно, важный плюс в репутацию, но этого мало. Для того, чтобы люди уважали надо еще быть стойким. Уметь держать удар. И если не боишься встать лицом к лицу, если можешь держать удар кулака — значит, точно так же выдержишь удар судьбы. Значит, с тобой можно стоять плечом к плечу.

Как же мне повезло в прошлом году! Ну тогда, когда я после лазарета вернулся в роту и закусился с Ефимом. Я ж тогда даже не понял, что произошло. Ну я ему врезал. Ну он мне врезал. И все, для меня бой окончен. Встали, помирились. Проехали и забыли. Бывает, что уж там. Накатило.

А люди в той стычке увидели совершенно другое. Люди увидели — стою прямо, смотрю гордо. Не боюсь бросить вызов. То, что я упал в поединке — дело десятое. У Ефима-то силушка медвежья, тут мало кто устоит. Но не юлил, не ловчил, удар принял. А, значит, что? Значит, Жора — сильный духом солдат. То есть — надежный.

А то, что я попросту не успел заметить удар Ефима — да кто ж про то знает? Ночь, темно, все зрители во хмелю… Повезло. Ведь если бы я тогда разглядел удар — то на чистом рефлексе стал бы уворачиваться. И все, прощай репутация. На всю роту бы ославили: Жора — ловкач. А это считай что приговор. Такую репутацию исправляют годами, и далеко не у всех получается.

Стойкость — важный параметр в деловых переговорах. Ведь о чем был вчерашний… эм… скажем так — разговор? Что выясняли между собой пехотный капитан и казачий сотник? Нашла коса на камень, и надо выяснить, кому из спорщиков придется уступить. Кто останется, а кто подвинется.

Два удара — вместо тысячи слов. И сразу ясно, есть ли возможность выдавить конкурента с хлебного места нахрапом или же придется бодаться всерьез. А если всерьез, с риском пролить кровь — то стоит ли овчинка выделки?

Хотя так-то казачий сотник удар принял. Ну да, упал, но ведь принял?

Как-нибудь на досуге расспрошу у крестного о всех неписанных законах такого рода.

А пока надо качать пресс.

Потому что рано или поздно мне так же могут бросить вызов. Какой-нибудь равный по должности капрал другой роты или вообще другого полка. И могут так сложиться обстоятельства, что этот вызов придется принять.

А я боюсь. Я не из тех, кто по жизни «буром прут».

Вот, к примеру, подпорутчик Чижевский. Вышел вчера к казакам и давай что-то мямлить про приказы их превосходительства. Да еще юношеский голос сорвался, дал петуха всем на потеху. А Чижевский так и не понял сразу, что произошло. Растерялся, поплыл…

Но Чижевский и не рвется в лидеры. Ему особо ничего и не надо. Командует всем капитан Нелидов. Вчера самому Чижевскому покомандовать не получилось — так что с того? Можно это дело поручить унтерам, а самому только с важным видом кивать в нужных местах.

Вот, пожалуйста. Сидит господин подпорутчик в шатре и читает книгу, найденную среди вещей, взятых у кого-то из офицеров Архангелогородского полка. А переговоры с хозяевами нештатных телег ведут его именем ундер-офицеры Иванов и Годарев. Его дело — только символизировать, сидя в сторонке.

И уважения ему добиваться тоже не надо. Ему вполне достаточно, что уважают того, кто назначил его сюда заместителем.

А мне так нельзя. И не потому, что я капрал, а не офицер. А потому что… Короче, нельзя, и все тут.

Потому надо качать пресс.

— Степа, ну-ка, ударь меня в живот! — воскликнул раскрасневшийся Сашка.

Степан хмыкнул и коротко, без замаха ткнул его кулаком под ребра, сложил пополам и небрежно столкнул на землю.

— Уф… Не работают твои упражнения, господин капрал! — просипел Сашка, с трудом поднявшись из травы.

Я рассмеялся.

— Ну а что ты хотел? За один день пресс не накачаешь.

— А за сколько? Ну, это… накачаешь?

— Если каждый день заниматься — то, наверное, за год-два.

— Сколько? — у Сашки округлились глаза.

— Ну попробуй слугу нанять, пусть он за тебя пресс качает.

Подбежал молодой солдат из капральства Смирнова.

— Господин капрал! Вас там это… ундер-офицер Иванов к себе кличут!

Это он вовремя. Как раз к концу тренировки. Сейчас, только ополоснусь быстренько в речке и пойду одеваться.

— Так, братцы, заканчиваем физкультуру. Принимаем водные процедуры и собираемся. Степан, готовь шестак на всякий случай.

* * *

— В смысле? Прямо так и сказал? Что я хочу с ним поговорить?

— Ну да! — удивился Ефим, — ты же сказал, что они тебе нужны. Ну вот, пожалуйста. Господин Альбрехт — ну этот, который в черном — тебя ожидает.

— Меня?

— Не, ну я же не совсем дурной. Не так что эй, мол, благородный чужеземец, у моего капрала к тебе разговор есть! Просто — некий человек желает с вами беседы, со всем уважением. А там уж вы сами по-свойски разберетесь.

— А второй? Мне же нужно чтобы черный с шляхтичем встретились!

— Ну чего ты переживаешь? Семен Петрович того шляхтича в Митаве нашел и железяку твою показал. Тот заинтересовался и сказал, что сегодня к полудню обязательно приедет. Так что иди, разговаривай со своим этим Альбрехтом и ждите вместе шляхтича.

Ах ты… Ефима же с нами тогда не было! Ни Ефима, ни Архипа. Это секунд-майор Стродс знает, что я на своих ’земляков’ со шпагой бросаюсь, а эти-то двое откуда? Святая простота! Они, наверное, подумали, что раз мы с ними земляки — значит, друзья. И встреча у нас будет дружеская.

Такие уж здесь традиции. Даже если у себя дома люди злейшие враги были, то на чужбине между земляками вражда сразу забывается. При встрече обнимаются, хлопают друг друга по спине и искренне друг дружке рады.

А я-то голову ломал, как Архип собирается стравить меж собой черного и шляхтича. А он, оказывается, и не собирался! Он нам дружескую встречу земляков устроил! А титановая пластина — типа условного знака нашего землячества, ага.

Мораль: грамотно составляйте техническое задание, елки-палки. И вот что теперь? Мочить черного прямо тут, в лагере? Ага, а потом меня свои же на ближайшем суку вздернут, как собаку бешеную.

Судорожно застегиваю пуговицы на камзоле. Что же делать?

А что тут сделаешь? Надо идти! Он меня ждет вон там, у шатра рядом с предмостным укреплением. Там и начальник инженерной команды, и наш ротный писарь с ведомостями, и Архип… Ну зашибись я спалился. И ведь так мужик из электрички уговорил меня пожертвовать Никитой, чтобы человек в черном думал, что я мертв. А я теперь такой красивый — здрасте!

Его куратор ведь наверняка даст ему знать, что рядом с ним другой гость из будущего. Как и мне. Эх!

Через переправу шла последняя рота Муромского полка. Вслед за ними неспешно выдвинулась небольшая группа солдат в мундирах инженерного корпуса. Мост долго был под нагрузкой, наверняка в понтоны опять вода набралась. Надо вычерпывать.

Небольшое затишье. Следующим пойдет обоз Воронежского полка. Вон, их офицер-порученец попрощался с Чижевским, вежливо кивнул человеку в черном и поехал в сторону своего лагеря. Теперь пока они соберутся, пока то да се… Их обоз на переправу зайдет не раньше чем через час.

Человек в черном. Стоит такой, с Чижевским о чем-то любезничает. А Чижевский-то явно чувствует себя не в своей тарелке. По лицу видно, что разговор ему неприятен. О чем они говорят-то? Жаль, что я немецкого не знаю.

Рядом с шатром оборудована коновязь, слуги подпорутчика Чижевского сноровисто чистят коней, в поилке — свежая вода и овес. Я так и не придумал что делать, потому притворяюсь, что у меня какое-то дело к обихаживающим лошадей слугам. Приветствую кивком стоящего в карауле у шатра Силу Серафимовича, встаю неподалеку от коновязи и таращусь на то, как денщик орудует щеткой.

Еще пару шагов- и надо будет как-то начинать разговор. А мне с ним говорить-то не о чем. Не, не со слугами. С этим, с Альбрехтом. Вот с шляхтичем — я бы поговорил. А с человека в черном мне просто надо взять виру на Никиту.

Это ведь он заказал батракам нападение на солдат, я точно знаю.

Господин Альбрехт вдруг начал крутить головой, будто что-то почувствовал.

Что у него там? Гудок электрички, как у меня? Или еще что?

Снимаю с плеча мушкет, ставлю приклад к ноге.

Вот сейчас бы садануть ему в спину — и вся недолга. А что потом? Да пофигу. В бега подамся. Тут все-таки не двадцать первый век. Камер наблюдения нет, к документам требования весьма условные… Что-нибудь придумаю.

Раздался перестук копыт. Человек в черном встрепенулся, повернулся к дороге, и, разведя руки, с издевкой произнес:

— Bah! Was für Leute besuchen uns!

Понятия не имею что он сказал. И кто это там? Делаю шаг вперед, чтобы увидеть дорогу.

Всадник на серой в яблоках лошади. Бурый кафтан, камзол с подбоем, все как описывали Ефим с Архипом. А на ногах — берцы. Понятно, что глаз цепляется. Не самая обычная обувь для конного.

— To naprawdę byłeś ty! Wiedziałem! — воскликнул всадник, развернул коня в сторону дороги и помчался прочь.

А говорил он на польском. Что-то вроде «я так и знал что это ты» или как-то так.

— Stój, gnoju, nie uciekasz! — крикнул ему вслед человек в черном.

О, и этот переключился на польский. Ругается. Блин, тут, похоже, все полиглоты, один я, калека, языков не знаю.

Господин Альбрехт — или как его там — размахивая руками заорал по-немецки на слуг Чижевского, потом с силой оттолкнул одного из них и сам принялся седлать своего вороного скакуна.

Слуги бросились было ему на помощь, но подпорутчик Чижвский жестом их остановил.