Иван Ланков – Красные камзолы II (страница 20)

* * *

Когда мы донесли мольберт до квартиры Нироннена, на улице уже стемнело. Звонили колокола церквей, горожане расходились по домам после вечерней службы. Я хлопнул Ерему по плечу и отправил домой, ужинать. А сам, пожалуй, пройдусь по морозцу, подышу свежим воздухом. По заведенной традиции вечер капральство проводит без меня.

А вон и Ефим идет от церквушки в окружении монастырских сироток. Те уже переодеты из рванины в красные камзолы. Кафтанов у них пока нет, потому поверх камзолов — обычные гражданские армяки да прочие курточки. А. Точно! Их же сегодня вечером к присяге приводили! Теперь это, значит, полноправные солдаты полка. Скорее всего, Ефим их ведет праздновать.

Подхожу и радостно приветствую:

— Здорово, крестный!

— Здоровей видали, — хмуро отозвался Ефим, — отойдем-ка в сторону, пошепчемся. Есть что сказать.

Чего это он? Наверное, по поводу Архипа? Или что?

— Ну? — в лоб спросил я, когда мы отошли от монастырских на пяток шагов.

Ефим стянул рукавицу, остервенело почесал щетину под шейным платком, и с легкой заминкой начал:

— Знаешь, тут про тебя говорят всякое…И так, и сяк… В общем, я человек простой, Жора. И тебе, как родному, напрямик скажу, без всяких этих самых. Так что слушай. И давай без обид, лады?

— Слушаю. Излагай. — кажется, ничего хорошего он мне не скажет.

— Ты, крестничек, что-то не то вытворяешь. Власть тебе голову вскружила, над людьми измываться стал. Заставляешь людей бегать по морозу, издеваешься по всячески… Глупости ты делаешь, крестник, вот как есть тебе скажу. Заставлять людей бегать просто чтобы покуражиться и власть свою показать — это не дело. Такого люди не примут. И в капралах так долго не задержишься. Смекаешь, что я говорю?

Начинается… Да, конечно смекаю, крестный. В моем детстве это называлось — «страна советов». Когда зрители с трибун кричат, как нам лучше играть. Особенно когда проигрываем более сильному сопернику вроде тех же «Коломяг» — там только и успевай ловить полезные советы.

Настроение было безнадежно испорчено.

— Будь здоров! — я хлопнул по плечу крестного, повернулся и пошел домой, к своим.

Спать лягу. Мне ж так и не дали как следует выспаться после сегодняшней ночной гонки. Надо отдохнуть, завтра много работы.

Мужики поработали на славу. Вокруг дома были расчищены аккуратные тропинки, ровные сугробы возвышались по сторонам, и кто-то даже слепил снеговика. Наверное Сашка. У него вечно детство играет. Сейчас, небось, ужинают с чувством выполненного и нагулянным аппетитом.

Захожу в дом и, стараясь быть незаметным, тихо прохожу к себе в каморку. Пока мы сюда не заселились — это был чулан. А потом Семен Петрович лично переоборудовал его в отдельную комнату для господина капрала.

А вот и он, легок на помине. Слегка навеселе, выпил с устатку. Я сажусь на свою лежанку, начинаю расстегивать замерзшими пальцами пуговицы мундира.

— Давай помогу, — говорит Семен Петрович.

В четыре руки с кафтаном и камзолом справляться сподручнее.

— А все-таки эти ночные покатушки ты зря устроил, Жора. Не в обиду говорю, а просто с высоты своей немалой жизни. Ночь — она, знаешь ли… всякое может случиться. Ну подождали бы день-два где-нибудь на почтовой станции, а потом, как метель улеглась — выступили бы посветлу. Так оно спокойней. И людей бы риску не подвергал почем зря… Я тебе так скажу. Все неприятности, которые с людьми случаются — они вот от такой молодой поспешности и горячности. Сам подумай, ну если бы конь в темноте ногу сломал? Что бы тогда делать стали?

И этот туда же.

— Спасибо тебе, Семен Петрович. Надоумил. Теперь буду знать.

— Вот то-то и оно! — довольно улыбается в седые усы старый солдат.

Он, походу, не уловил иронии. Да и пусть.

Мы вдвоем развесили мундир на вбитые в стену колышки, я аккуратно положил парик на притолоку и с наслаждением растянулся на лежанке.

— Спокойной ночи!

Дверь прикрылась. Проваливаясь в сон, я слышал доносящийся из-за стола спор. Ну да, все, как я и ожидал. Гретые на костре камни — глупость, надо было иначе. Стрельбу устраивать под Изборском — совсем капрала бес попутал. А ну как попали бы в кого? Спотыкач из кольев, что наспех соорудил Степан — тоже на дурака рассчитано, будь на месте мнимых преследователей хоть кто-нибудь поумнее — ни за что бы не вляпался. И вообще оно так не работает, надо было все совсем-совсем по другому сделать. Хорошо хоть Степану хватило ума не влезать в спор и не оправдываться. Их там не было. А они хотели бы там оказаться. Вот и весь секрет этих многомудрых советов.

А снеговика, кстати, слепил не Сашка, а Степан. Надо же!

Глава 8

У дороднего доброго молодца ретиво сердце испужалося

Крепки мысли помешалися.

Ах, послышало ретиво сердце, ах невзгодушку великую

Грозну службу да государеву!

Песня неспешно лилась над марширующей ротной колонной. Хорошо так, красиво, с многоголосием. Здесь люди вообще любят петь. И умеют. Правда, без какого-либо разнообразия. И за столом, и во время работы, и в походе — в большинстве своем примерно один и тот же мотив. Поют медленно, неспешно, успевая сделать на один слог два шага. Больше всего мне здешние песни напоминали старую застольную «Черный ворон». Ну этот, который «что ж ты вьешься, над моею головой!». Здесь поют примерно так же. Тягуче, раскатисто…

Большинство мужиков ведут одну вокальную линию с небольшими колебаниями вверх и вниз в пределах терции. Несколько солдат с низкими голосами дают басовую партию, а молодые парни с высокими голосами задают весь песенный колорит, украшая основную линию вокальными импровизациями, эханьем, оханьем и лихим посвистом. Особенно выделялся Сашка, который умудрялся своим звонким голосом выдавать такие трели — закачаешься!

Славная слава королевская,

того ли короля прусского.

Ах, нам слышно, подымается,

к нам в Россию он собирается

Вы друзья, братцы-товарищи,

вы российские солдатушки,

Не робейте не пугайтеся, не робейте не пугайтеся.

Сашка в азарте даже выскакивал из колонны в сторону и широко размахивал руками в такт своим вокализам. Думаю, если бы он не стоял на обочине по колено в снегу — так еще бы впляс пустился. И ведь не думает о том что силы зря тратит. У него, видите ли, душевный порыв!

Мы осмелимся мы изготовимся,

и рассердимся и освирепимся…

Текст незамысловатый. Рваный ритм стиха певцы выравнивали тем, что какие-то слоги проговаривали быстро, как бы проглатывая, а какие-то растягивали. Корявость рифмы укрывали хулиганскими выкриками. Будь здесь какой-нибудь худсовет музыкального училища времен маминой молодости — наверняка бы сказали, что классическая киношная «эх, дубинушка, ухнем» шедевр по сравнению вот с этим вот. Но худсовета здесь не было, а были полторы сотни мерно шагающих крепких мужчин, с удовольствием поющие во весь голос.

К самому королю в презент пошлем, а министрам-то по подарочку,

Офицерам-то по гостинечку. Сами придем к нему с докукою —

Барабанным боем и музыкою.

Мы пехотою будем в гости звать, артиллерией станем потчевать

Честно сказать — завораживало. То ли от басов, то ли от резких высоких подголосков — но почему-то под песню и шагалось легче, и плечи будто сами расправлялись, и ритмичный хруст снега под сотнями ног давал ощущение чего-то такого… величественного, что ли.

Я, правда, не пел. Вроде бы даже и хотел, но как-то стеснялся, что ли… Было дело, еще в прошлом году на марше ребята предложили мне спеть что-нибудь, ну я и попробовал было исполнить «Марусю» из фильма «Иван Васильевич меняет профессию»:

— Зеленою весной, под старою сосной…

Как у нас говорили — не зашло. И я ведь пел не так чтобы быстро, ритм задал где-то в сто бит вместо традиционных для моего времени маршевых ста двадцати бит. Не учел, что здесь скорость песен — сорок бит, а то и меньше. Кто-то разочарованно зашептал — ну чего ты тараторишь, мол. Куда торопишься? А Ефим так сразу прямо и сказал — ну ничего, мол. Не умеешь — так сразу и скажи, за это не бьют. Слушай лучше как другие поют, подтягивай вполголоса, авось так и научишься. И еще по плечу снисходительно похлопал — мол, как же тоскливо вы там жили, в том месте откуда ты родом. Разве ж это жизнь — с такими-то корявыми песенками? В песне ведь главное что? В песне главное не вот это твое «тыр-пыр-пыр», а чтобы душа была. Чтобы вот так — эх! И сразу хорошо!

С тех пор и не пытаюсь.

Путь познает молодечество

Не пожалеем мы здоровьица

И друг за друга мы все помрем

За Россию свою кровь прольем…

И вот тоже интересно. А как так вышло, что вся рота слова знает, а я — нет? Этой-то песни я точно не слышал, это какая-то новая. И откуда ее все знают? Кто написал, когда разучить успели?

Впрочем, когда мне было интересоваться свежими песнями? Я же целыми днями вместе с ротой занимался экзерциями. А там солдаты молчат, лишь барабанщики ритм отбивают да капрал отсчитывает движения. Делай раз! Делай два!

Да и по вечерам не до песен. При свете масляных светильников проверял и дополнял вещевые табели капральства, все эти ранжирные списки, перекличные списки… Все три ротных ундер-офицера — Фомин, Ефим и Максим Годарев — тоже целыми днями пропадали по хозяйственной части, выцарапывая штатное снаряжение на всю роту. Капитан Нелидов не вылезал из псковских кабаков или блистал на приемах у местных дворян, а порутчик Нироннен сутками пропадал в батальонной или полковой канцелярии. От дома секунд-майора Стродса постоянно мотались посыльные то к предводителю дворянства Симанскому, то сразу к домам различных местных дворян и купцов. Договаривались о постое рот, о провианте и куче других мелочей, чтобы избежать накладок с жильем на первой части маршрута, той, которая идет по псковской земле. Опять же, Стродс смог договориться с горожанами и взять взаймы теплую одежду, в которой полк дойдет до Якобштадта, а оттуда старые и нестроевые солдаты, переведенные в третий батальон по последнему снегу вернут сани с тулупами, шапками и варежками обратно во Псков. Ну и сам третий батальон останется в городе, дожидаться новых рекрут для обучения.