Иван Ланков – Красные камзолы II (страница 22)

Вот к одной такой жене помещика встал на постой наш капитан. Причем, по слухам, об этом он договорился еще во Пскове на одной из дворянских вечеринок. Эх, гвардия… Федька Синельников поделился слухами, что его из столицы-то выперли в действующую армию потому что заядлый ходок. И выделялся этим даже на фоне остальных гвардейцев. Тоже, как говорят, ни разу не скромных.

Ну да и ладно, пусть его. Нам так даже лучше, под руководством Нироннена роте привычнее.

На постой по домам нашу полуроту распределял Ефим, как в старые добрые времена. Три ротных унтера занимались общехозяйственными вопросами — ну там, горячая еда, теплый ночлег, все дела. А капралы уже непосредственно застраивали людей. Так что я чувствовал себя почти как на курорте. Сашка, Ерема и Семен Петрович и без меня прекрасно справятся со своими шестаками. А я пока погреюсь, покушаю горячей каши с луком и с умным видом поговорю разговоры.

— Зря в первый же день так жилы рвем, — сказал Ефим, ковыряясь ложкой в парящей каше. — по-хорошему надо бы по чуть-чуть, чтобы силы равномерно на весь поход разложить.

— Не, не зря — возразил ему ундер-офицер Фомин, — в пост силы все равно тают. И нет никакой разницы, дома ты сидишь или в походе. Так что пока жирок после мясоеда есть — надо пройти подальше. Потому что к шестой седьмице, раскладывай ты силы или не раскладывай — все равно все будут еле ноги носить.

— Еще и барахла с собой столько везем… Ну ладно амуницию. А зачем еду-то со Пскова тащить? Нешто в деревнях дешевле не закупимся? — решил я вставить в разговор свои пять копеек.

— Так надежнее. Да и дешевле выходит.

— И что? В полку что, денег мало, что ли? Вон, нам две недели тому назад монастырский дьяк почти восемь пудов серебра выписал. Это разве мало? Оно же всяко легче везти пару сундуков серебра, чем сотню саней с мешками.

Ефим покосился на меня и усмехнулся.

— Совсем ты мои уроки забыл, крестничек. Вот откуда в монастыре дьяк? Дьяк — это, я тебе скажу, статский чин. А у монашества, да еще и у черного, казначея называют «отец келарь». Таких простых вещей не знаешь, а еще про кормежку полка берешься рассуждать, — Ефим положил ложку на стол и, сдержанно жестикулируя, принялся объяснять: — Вот сам посуди, сколько там того серебра? Пять тысяч рублей? Во Пскове месяц жизни солдата обходился артели в пятьдесят копеек. А в Лифляндии по тамошним ценам — уже, считай, рубль с полтиной. Коня кормить здесь, на псковщине — два рубля в месяц. А там, вдоль Двины — уже целых четыре выходит. Вот и посчитай сам, сколько это в серебре если провиант брать тут, и сколько — если брать там. Да еще учти, что в полку нас без малого две тысячи душ. Смекаешь?

Фомин поднял бровь и с иронией произнес:

— Я смотрю, Ефим, на тебя уже дядька Архип повлиял? Говорил я тебе — не стоило его на поруки брать. Аукнется еще.

— А что в итоге с Архипом-то решили? — спросил я.

Почему-то фигуру Архипа последние недели обходили молчанием. Даже Федька Синельников, неутомимый разносчик слухов — и тот болтал о чем угодно, только не про опального солдата.

Ефим с Фоминым странно переглянулись. Крестный тут же принялся сосредоточенно жевать, а Фомин отхлебнул горячего чая из кружки и поморщился:

— Все-таки ерунда эта копорка. Жора, ты бы лучше поспрошал бы там у своих — Фомин указал пальцем на потолок — где бы нам по пути если не кяхтинского, так хотя бы кантонского чаю найти, а? Будет тебе за то наша с Мартином Карловичем благодарность!

— Сбитень пей! Он тоже целебный, — проворчал Ефим.

Ясно, понятно. Не мое дело, значит. Ну, не очень-то и хотелось. Никого не казнили — и то ладно.

Скрипнула дверь и в дом вместе с облаком пара вошел здешний деревенский староста. Стащил с головы шапку, перекрестился на красный угол и, подслеповато щурясь, подошел к нам.

— Доброго вечеру, служивые.

— И тебе здравствовать, мил человек. Садись вот, поужинай с нами чем Бог послал — ответил ему Фомин.

— Благодарствую. Уже отужинал, — отказался тот — Я к вам чего подошел-то?

Мы все трое вопросительно вскинули бровь. Все-таки мимика ундер-офицера Фомина заразна. Ладно я, у меня это возрастное — чужие привычки перенимать. Но Ефим-то чего?

— Так это… Ночь уже, значит. Мы сейчас рогатки ставить будем, чтобы вы знали, значит. И это… раз уж вы тут на постой встали — стало быть, ваш человек с билом ходить будет? Или мне все же своих выводить?

Било — это такая доска или железка, по которой стучат колотушкой. В каждой деревне есть большое било — бюджетная замена дорогому сигнальному колоколу — и малые, переносные. С малым билом каждую ночь по деревне ходит человек и стучит. Зимой в лесу холодно и голодно, всякий зверь тянется к деревне, к теплу. А хищники еще и на запах скота идут. Резкий звук била, как правило, отпугивает дикого зверя. В деревне по ночам нет тишины. Если вдруг в деревне тихо — это верный признак того, что случилась какая-то неприятность.

Да и вообще на ночь оставлять деревню без присмотра — плохая идея. Топят ведь по-черному, мало ли что? А так можно и пожар вовремя углядеть, или наоборот, если у кого дым идет не как надо — так может, они там угорят сейчас все…

В Лифляндии я такого не замечал. То ли там хищного зверя в лесах давно повыбили, то ли другая культура, то ли просто летом другие порядки…

Фомин кивнул старосте, быстро допил чай из кружки и поднялся.

— Серов, за мной.

И кто бы сомневался? Ну ладно, пойдем, посмотрим, где тут с билом ходить и что на ночь рогатками перегораживать.

— А что, отец, места у вас здесь спокойные? Разбойники не шалят по ночам? — спрашиваю просто так, поболтать по пути.

— Да всякое бывает! — охотно отвечает староста, — Вот, к примеру, пару недель тому назад было. Посреди ночи вдруг слышу — свист, улюлюканье, пальба! Какая-то шайка варнаков прямо ночью по тракту шла, а за ними целый отряд военных. В погоню, стало быть. Уж не знаю чем там у них дело кончилось, но страху натерпелись — жуть!

— Правда? А чего страху натерпелись, если они мимо шли?

— А ну как лиходеи деревню подпалят мимоходом? Им же это раз плюнуть! Просто так, чтобы удаль свою показать! Кто знает, чего они там себе думают?

Фомин отдал нужные распоряжения и я пошел поднимать дюжину своих, выставлять рогатки где указано. Староста еще оправдывался — мол, если они сами своими рогатками тут все переораживать будут — вдруг мы подумаем, что это бунт? Ага, обязательно так и подумаем, конечно. И деревню подпалим, как же без этого.

В середине деревни, там, где каптернамус Рожин составил сани ротного обоза, ходила караулом пара солдат из капральства Силы Серафимовича.

О, знакомые все лица!

Подхожу и приветствую одного из солдат:

— Как дела, Памятник?

Думал, после той ночи он будет на меня волком смотреть. Зло затаит. Я ж его тогда чуть не пристрелил.

К моему удивлению, Памятник мне улыбнулся. Искренне. Странно было видеть улыбку на его злом лице.

— Доброго вечера, господин капрал!

Я даже слегка растерялся. Подтрунивать сразу расхотелось и я ляпнул невпопад, просто для поддержания разговора.

— Ну и как тебе у нас? Как муштра?

— Да муштра как муштра. Что я, муштры не видел, что ли? — Памятник повел плечами, — А вообще… Я ж тогда, знаете… Батюшке на исповеди уже все как на духу выложил. Всякое в голову приходило, господин капрал. И дурное тоже. А теперь вот даже и рад, что все так случилось.

Вот как?

— Тут… Ну, вот это все… Не как там, понимаете?

— Лучше? Или хуже?

Памятник покрутил головой, словно подбирая нужные слова, окинул взглядом заставленную обозными санями тесную деревенскую улочку.

— Оно вроде и на войну идем, господин капрал. А все равно как будто даже и дышать легче.

Глава 9

Дорога шла вдоль берега озера, и раскинувшийся на противоположном берегу городишко Мариенбург можно было рассмотреть во всех подробностях.

Первое что бросилось в глаза — это развалины когда-то большой каменной крепости. Они находились на небольшом острове неподалеку, и от острова с руинами к берегу был перекинут длинный узкий мостик. Разрушена крепость была довольно давно, и чинить ее, по всей видимости, никто не собирался. По крайней мере никаких признаков стройки на островке я не заметил. Вот на берегу — там да, там виднелось большое здание, все укутанное строительными лесами. Делали с размахом что-то длинное и трехэтажное. И делали, по видимому, давно. Леса и помостки уже успели почернеть от времени, а территория вокруг пребывала в состоянии многолетнего строительного бардака. То ли чья-то усадьба будет, то ли монастырь какой-нибудь. Или так и останется долгостроем, когда заказчик от старости помрет.

А крепость так и стоит заброшенными обломками и никому до нее дела нет. Лишь снежные шапки на руинах башен, зияющие проломы стен да вороны, кружащие в вечернем небе.

В целом Мариенбург производил унылое впечатление. Дороги, которые никто не чистил от снега, маленькие одноэтажные домики, хаотично раскиданные вокруг бывшей городской стены.

Каменных домов совсем мало. Ратуша, гостиный двор и несколько скромных особнячков. Как-то совсем не солидно для города. Здешние обыватели живут так, будто они беднее деревенских. Или это просто зимний вечер окрасил городок в такие тоскливые цвета?

— А чего это тут так мрачно, крестный? Даже вон на монастырских землях вроде того же Таилово дома побогаче…