Иван Ланков – Капрал Серов: год 1757 (страница 34)

— Тяжело пришлось скотинке, — тихо вздохнул Семен Петрович, — вон, вся шерстка в колтунах, горбы совсем пустые, на бок легли… Руки бы оторвать тому, кто за ними зимой ухаживал.

Сашка встрепенулся.

— А ты их раньше видал, Петрович?

— Конечно, видал, — степенно ответил старый солдат. — И даже с рук кормил. Моща в нем солидная. Тащит — куда там коняжкам. По силе один верблюд — как пара волов, точно говорю. Только капризный очень. Верблюд — он к себе особого подхода требует.

— Ишь ты как! — протянул Сашка. — Ой, глянь! Еще верблюды! Вон, впереди!

И правда, с лесной тропинки на большак выехала группа калмыков, причем несколько — верхом на верблюдах.

— Нет, Жора! Верблюд — не конь! Вон, смотри, калмыки еще и на конях едут!

— Так может, это они здесь коней купили, Сашка? Им же тоже интересно, что за зверь такой — конь. Едят ли его и вообще?

Сашка снова недоверчиво покосился сначала на меня, потом на невозмутимо вышагивающего Ефима.

— Все-таки разыгрываете меня.

— Похоже, нас охранять будут, — вполголоса сказал Ефим, — видишь, это у них разъезд. Патрулируют.

— А почему они? Почему не казаки? — спросил Семен Петрович. — Обычно же казаки разъездами ходят.

— Ясно почему, Петрович. У казаков язык без костей. Сегодня наши порядки увидят — завтра по всей округе разнесут.

— А у калмык что, язык с костями? — это снова наша неугомонная Заноза.

Ефим хмыкнул:

— А ты по-калмыцки хорошо говоришь?

— Вообще ни слова не знаю, — сокрушенно вздохнул Сашка.

— Вот и шпионы прусские — тоже ни слова. Так что калмыки могут языком трепать сколько угодно, с того вреда не будет.

Вскоре после полудня наши три полка — Кексгольмский, Вологодский и Пермский — выстроились на большом лугу в пяти километрах от Митавы, и генерал Лопухин дал смотр нашим войскам.

По сравнению с прошлогодним смотром у мызы Югла начальства было значительно меньше. Только генерал Лопухин, генерал фон Мантейфель и кто-то от штаба армии. Ну и весьма скромная свита, меньше десятка полковников да майоров. Гляди-ка, и правда секретный смотр, надо же. Впрочем, на смотре я лично ничего особо не заметил. Просто стоял навытяжку и следил, чтобы мое капральство держало строй. В прошлом году-то поинтереснее было, там я полковые колонны со стороны наблюдал. А отсюда, из строя, особо ничего и не увидишь. Встали, постояли. Потом по команде начали ходить туда-сюда, потом снова встали. Из линии вообще непонятно, что делает полк, как строится, как выглядит… Но вроде бы не оплошали. Через пару часов топтания на месте штаб-офицеры галопом промчались вдоль строя, крича что-то одобрительное, а один из адъютантов выехал далеко перед строем и громовым голосом проорал:

— Генерал Лопухин выражает вам свое искреннее удовольствие!

— Ура! Ура! Ура! — гаркнули полки так, что заложило уши. Громко, от души. Словно трибуны стадиона, когда наши забили гол «Баварии».

На том смотр и закончился. Вольно. Капитаны, ведите роты в лагерь.

Жаль, что я этого не видел со стороны.

— Что ж мне так не везет-то, а? — проворчал солдат Архип, когда мы шли на поляну, где обозные вместе с солдатами десятой роты разбивали палатки для всего полка. — Сначала угораздило в лучшую роту попасть, теперь вот оказался в тройке лучших полков армии.

— Разве ж это плохо, дядька Архип? — спросил его один из шлиссельбургских сироток.

— Да нет, не плохо. Просто в лучшем полку трудно состариться. Ох, судьбинушка!

Глава 13

Ночью я спал беспокойно. Ворочался с боку на бок, просыпался то от холода, то от того, что тело затекло из-за неудобной позы.

Снилась всякая дичь. То мужик из электрички читал мне какой-то заумный монолог и чертил пальцем на окне схемы, которые я вообще не запомнил, то какие-то мрачные личности в бронежилетах и спецназовских шлемах фехтовали на шпагах и обзывали друг друга на французском языке, то вдруг генерал Лопухин, стоя на каком-то холме в изодранном кафтане, от пояса гвоздил из пулемета по набегающим на него демонам. Потом еще капитан Нелидов выступал с пламенной речью по телевизору на каком-то иностранном ток-шоу… Всякий бред, в общем.

В конце концов я окончательно проснулся. Потыкал кулаком под голову — ну да, точно. Вот почему так неудобно. После скверного ужина поленился сделать себе нормальную подушку. Просто бросил ранец под голову и небрежно укрыл его полотенцем. Это самое полотенце во время сна сползало с ранца, и я просыпался от того, что елозил щекой по грубому шву. Ругался, поправлял полотенце и снова проваливался в беспокойный сон. А еще в ранце какая-то неудобная хрень углом встала. Да так неудачно, что, когда я ранец головой продавливал — эта самая хрень мне прямо в висок упиралась. М-да… Сэкономил время на создание нормальной лежанки, в итоге половина ночи псу под хвост.

Не, так не годится. Так до утра буду ворочаться. Сел на своей лежанке, вздохнул и принялся на ощупь выгребать из ранца весь хлам. Заверну в камзол, положу в сторонку, а уже утром посветлу разберу, что куда. Блин, капрал хренов. Какой пример людям подаю, если даже для себя комфортную лежанку не сделал?

В нашей большой палатке слышалось тяжелое дыхание десятка моих парней. Кто-то сипел заложенным носом, кто-то слегка похрапывал, кто-то сквозь сон отчаянно чесался. Пахло потом, сырыми портянками и влажным войлоком.

Наша рота уже несколько дней подряд несет круглосуточную охрану понтонной переправы через реку Аа, неподалеку от Митавы. Одна полурота днем, вторая — ночью. Остальной полк в это время спокойно обустраивается, налаживает житье-бытье. Люди роют землянки, сооружают шалаши и даже начали строить небольшие избушки для старших офицеров. Построить домик из бревен тут не такое уж и долгое дело. Особенно если он идет как времянка, без печки. Думаю, такими темпами где-то к концу недели все штабные из палаток и шатров переберутся в относительно уютные жилища.

А нам заниматься хозяйственной деятельностью попросту некогда. Мы все время там, на переправе. Потому пока плохие солдаты вместе с середнячками вьют себе уютные гнездышки и обеспечивают комфортный быт — мы, как лучшие, живем в мокрых палатках и на сырых лежанках. И наша ротная улица в лагере сейчас самая убогая. У других-то уже и дорожки песком посыпаны, и навесы над столами сколочены, и даже какие-никакие газончики из дерна выложены. Прямо парк, а не военный лагерь. А у нас — слякоть, лужи и посеревшие от грязи шатры.

Завтра надо будет напрячь нестроевых ловить солнце для большой просушки. Сгниет ведь все напрочь. Да еще бы где-то воска раздобыть, брезент заново провощить. А то при каждом дожде у нас будет не шатер, а бассейн, будь оно неладно. Другие роты, конечно, ржать будут. Мол, у них-то вон как все красиво, ладно да обжито. А у нас исподнее на шестах сушится, у всех на виду.

По идее, роты в карауле могли бы менять каждый день. Сегодня одна рота, завтра — другая… Но тут есть еще… эм… обстоятельства, скажем так. Полковник Лебель сейчас в Митаве, в ставке генерала Апраксина. Секунд-майор Стродс уехал в Ригу, к армейскому генерал-провиантмейстеру князю Волконскому. Формально за старшего в полку остался командир первого батальона майор Небогатов, но с ним можно договориться за взаимный интерес. Вот капитан Нелидов и договорился, что, мол, не переживайте, господа офицеры, первая рота справится с караульной службой сама. Помощи не требуется, мы сами, все сами.

Понятное дело, что остальные командиры рот только рады инициативе доброго Нелидова. Кому оно интересно — в караулах стоять? Досмотр, опять же. Совершенно непристойное для дворянина занятие. А у нас — приказ самого генерала Апраксина. Все обозные повозки пересчитывать и через переправу пускать только то, что положено по штату. Повозки, коляски, телеги и кареты, что сверх штата — оставлять на том берегу. Дворяне, естественно, возмущаются и протестуют, грозят карами небесными… Но стоит к очередному очагу скандала подойти капитану Нелидову и назвать свою фамилию — скандал тут же утихает, и владельцы сверхштатных повозок любезно соглашаются выполнить приказ генерал-фельдмаршала Степана Федоровича Апраксина.

Через полог шатра виднелись слабые отблески костра, чья-то неспешная тихая беседа и глухой стук игральных костей.

Да ну. Пойду, что ли, посижу с мужиками, пока сон не вернется. Заодно у костра просохну. А то воздух в палатке влажный, суконные кафтаны тяжелые, волглые…

Нащупываю башмаки у лежанки. Мне недалеко, так что выйду по-домашнему. Портянки парашютом, обмотки и штиблеты в сторону, все равно по темноте я их нормально не надену. Ну, пойдем, что ли, посмотрим, кто там в ночи в кости дуется.

— О, Жора! Чего, не спится? — приветствует меня крестный.

Ну да, кто же у нас еще может полуночничать? Ефим конечно же. А с ним рядом — Архип. Как-то так вышло, что еще со времен псковской опалы Архип каждый вечер вместе с Ефимом проводит. Видимо, его от дел полкового «обсчества» совсем оттерли. Во время подготовки полка к походу так вышло, что эти самые дела под себя подмяли люди секунд-майора Стродса — каптенармусы и фурьеры. И последнее время на первый план внутриполковых делишек начал выходить каптенармус Рожин. Что логично. Он же, как-никак, не только приближенный Стродса, но еще и фурьер первой роты.