Иван Ладыгин – Варяг IV (страница 42)

Передо мной двое мужчин стояли так близко друг к другу, что ещё миг — и схватились бы за глотки.

— Он врёт, конунг! — рявкнул Халльгрим и ткнул корявой рукой в сторону соседа. Лицо старика побагровело от гнева. Левая рука висела на перевязи — неудачно упал с лошади, но винил он в этом Торда. — Я просто спросил, чего это всю дорогу занял и несется как угорелый! А он — хвать меня кнутом по лицу! Слез с коня, повалил в грязь, ногу мне подвернул!

Торд шагнул вперёд, сжимая кулаки. Молодой, горячий, с выбитым зубом и рассечённой бровью, он дышал так тяжело, будто только что пробежал марафон.

— Неправда! — выкрикнул он: слюна брызнула изо рта. — Это он сам напал! Перегородил дорогу, а когда я его оттолкнул, он упал и сломал руку! Я же не виноват, что он хрупкий, как его яйца!

Обычная история для этих мест. Вековая неприязнь между семействами… Сосед на соседа. Месть, которая переходила из поколения в поколение, пока кто-то не останавливал её.

— Халльгрим. — сурово начал я. — Это правда?

— Нет! Он врёт, как пёс шелудивый! — взбеленился Халльгрим и ткнул здоровой рукой в сторону парня. — Пусть боги нас рассудят! Я его и одной рукой смогу в Хелль спровадить!

Торд дёрнулся вперёд, но двое моих дружинников, стоявших у трона, перехватили его за плечи.

— Не смей порочить конунга! — рявкнул один из них.

— Я не порочу! — закричал Торд, вырываясь. — Хочет драки — пусть получит! Я правду говорю!

По толпе зрителей, столпившихся вдоль стен, прокатился смешок. Кто-то кашлянул, кто-то переступил с ноги на ногу. Я поднял руку, и шум стих.

— Свидетели есть?

— Никого не было, — буркнул Халльгрим.

— А ты, Торд?

— Тоже никого.

Я вздохнул. Вот так всегда. Одно слово против другого, и никто не знает, где правда. По закону, я мог назначить виру — штраф — и поделить его между ними. Или отправить их к годи, чтобы тот бросил жребий. Или предложить хольмганг, если оба согласны.

Но этот спор был слишком мелким, чтобы тратить на него время или чтобы позволить им убить друг друга…

— Вот что, — сказал я. — Вы оба виноваты. Халльгрим — за то, что не уступил дорогу. Торд — за то, что ударил старика. Вира — три гривны серебра с каждого. Половина — в казну, половина — пострадавшему. Халльгрим, ты получишь свои полторы марки от Торда. Торд — от Халльгрима. Если кто-то откажется платить — пойдёт в рабство на рудники, пока не отработает долг. Всё понятно?

Оба закивали, хотя глаза у Торда горели обидой, а у Халльгрима — злостью. Я махнул рукой, и их увели.

Следующими были двое братьев, которые не могли поделить отцовский хутор. Потом — женщина, обвинявшая соседа в краже овцы. Потом — кузнец, который продал бракованный меч и не захотел возвращать деньги.

Спор за спором. Слово за словом. Я выносил приговоры, назначал виры, иногда — наказания плетьми для особо ретивых, но не сильно — так… для острастки… Асгейр подсказывал обычаи, которые я мог подзабыть. Астрид сидела молча, но взглядом выказывала свою поддержку…

А сам я думал о другом…

Берра нигде не было уже третий день. Он просто исчез. Не пришёл на совет. Не ответил на зов гонца. Его новенький дом в Новгороде стоял пустым, слуги разбежались, не зная, где хозяин. Люди, которых я послал на его хутор, вернулись ни с чем — только собаки лаяли на пороге, да ветер хлопал ставнями.

Как сквозь землю провалился…

И это пугало меня больше всего. Враг, которого ты видишь, — понятный враг. Ты знаешь, куда он ударит, и можешь приготовить щит. А враг, который исчез, который стал тенью, — он может быть где угодно. Я почему-то ни капельки не сомневался в его злых намерениях. Меня банально предали…

Я перебирал в уме имена. Кто из хёвдингов мог переметнуться к Берру? Кто из старых бондов точил на меня зуб? Слишком много. Слишком…

— Конунг?

Я поднял голову.

Передо мной стоял молодой парень в рваной рубахе, с окровавленной повязкой на голове. Его поддерживал под руку старик с посохом.

— Это мой сын, конунг, — начал старик дрожащим голосом. — Его избили люди Грима Волчьей Пасти, когда он отказался платить им дань за проезд через их земли. Они сказали, что теперь все дороги — их, и кто не заплатит — того побьют. Мы пришли искать правды.

Я стиснул зубы. Грим был одним из старых хёвдингов, что сидел на пиру и смотрел на меня волком. Я знал, что он недоволен. Знал, что он на стороне Колля… Но чтобы грабить людей на дорогах, которые я приказал строить для общего блага⁈ Неслыханный саботаж!

— Грим здесь? — спросил я.

— Нет, конунг. Он сказал, что не признаёт твоей власти. Что ты — выскочка и самозванец.

По залу пронёсся ропот. Кто-то зашикал, кто-то, наоборот, закивал. Я видел, как лица разделились — на тех, кто верил мне, и тех, кто ждал, чем всё кончится.

— Асгейр, — сказал я тихо.

— Слушаю.

— Пошли людей к Гриму. Пусть приведут его сюда. Живого. Если будет сопротивляться — свяжите.

— А если он начнет убивать?

Я помолчал. Взвесил. Потом сказал:

— Если до такого дойдет — убейте. Но сначала попробуйте договориться. Мне нужен не труп, я хочу разобраться…

Асгейр кивнул и отошёл в сторону, отдавая приказы своим людям.

Я перевёл взгляд на парня с окровавленной головой.

— Ты получишь справедливость, — сказал я. — Клянусь Одином. Сходи к вёльве и перевяжи рану. Я лично рассмотрю твоё дело.

Старик поклонился, сын — тоже. Они отошли, и их место заняли другие.

А я снова подумал о Берре.

Вот где он прячется? Что замышляет? И почему именно сейчас, когда всё начало налаживаться, когда Новгород поднялся из пепла, когда люди поверили в новую жизнь — почему именно сейчас он решил ударить?

Астрид положила руку на мою ладонь.

— Ты сегодня сам не свой, — прошептала она. — Что случилось?

— Берр пропал, — прошептал я. — Уже третий день ни слуху ни духу.

Она нахмурилась.

— Думаешь, он что-то замышляет?

— Я уверен в этом…

— Следующий! — крикнул Асгейр.

Пришлось оторваться от Астрид. Передо мной вывели вора.

Он был молод — лет шестнадцати, не больше. Рыжие, нечёсаные волосы, веснушки на лице, испуганные глаза. Его держали за плечи двое стражников, а третья, пожилая женщина, стояла в стороне и трясла узелком с пожитками.

— Он украл у меня хлеб! — закричала она, едва я открыл рот. — Прямо из печи, когда я отвернулась! Горячий ещё был, из-под огня!

— Это правда? — спросил я парня.

Он опустил голову.

— Правда, конунг.

— Зачем?

— Я был голоден, конунг. У меня нет ни дома, ни родных. Я скитаюсь по хуторам, прошу милостыню. Но люди не дают — говорят, что молодой, заработаю… А работы нет — на стройке уже все при деле… Вот я и украл.

Я вздохнул. Вор — это всегда сложно. По закону, за кражу хлеба полагалась вира в три марки серебра. Если нечем платить — рабство на год. Но этот парень был не вором, а голодным щенком, который не знал, куда себя деть.

— Ты трудолюбивый? — спросил я.

— Да, конунг. Могу дрова колоть, воду носить, скотину пасти.

— В кузнице работать сможешь?