Иван Ладыгин – Варяг IV (страница 20)

Я усмехнулся.

— Ты сам-то как думаешь, брат? Если человек видит, что его медные монеты превратились в новый причал, у которого его лодка в сохранности стоит? Или в новую стену, за которой его дети спят спокойно? Он будет ворчать?

Эйвинд почесал затылок.

— Ну… не знаю… Может, и не будет. Если все честно, без обмана. Если видно, куда пошло.

— Вот именно, — сказал я. — Честно и открыто. Без тайных поборов, без жадности. И для этого…

Я подмигнул Эйвинду и сделал приглашающий жест рукой.

— Мы собираемся организовать первую таверну в Буянборге, — сказал Эйвинд, поняв мой намек. — Место, где люди будут пить и веселиться. Где они будут молоть языками о всяком.

Он улыбнулся — широко, довольно, как ребенок, которому пообещали новую игрушку.

— У меня дом у причалов, от отца остался. Большой, добротный. Там и горница, и сени, и место для очага. Рюрик сказал, что даст денег на утварь, на припасы, на первый мед. А я — дом и заботу. И прибыль пополам.

— И там будут скальды, которым мы щедро заплатим за правильные песни и правильные истории, — добавил я. — Чтобы люди слышали не только ворчание старых хёвдингов у своих очагов, но и голос разума. Чтобы видели, что новое — это не всегда плохо. Что строить — не менее почетно, чем разрушать.

Лицо Берра менялось на глазах. Страх уступил место недоверию, недоверие — пониманию. А в понимании уже шевелилось знакомое чувство: жадный интерес охотника, который чуял добычу там, где остальные видели пустоту.

— Таверна, — повторил он. — Место, где собираются люди. Где они пьют и говорят. Где можно слушать.

— Именно, — сказал я. — Уши и глаза конунга. Руки, которые гладят, а не бьют.

Берр посмотрел на Эйвинда, потом на меня.

— Ты это сам придумал? — спросил он.

Я кивнул.

Он покачал головой. Кольца в его бороде тихо зазвякали.

— Ох-хо, парень, — сказал он, забывшись на миг, с кем говорит. — Ну и хватка!

Он поднес кубок к губам и осушил его одним долгим глотком. Поставил на стол, вытер бороду тыльной стороной ладони. В его глазах загорелся новый огонь.

— Хелль меня подери! — воскликнул он. — Ты меня убедил! Лучше быть на вашей стороне!

Зеленые глаза Берра теперь глядели чисто и ясно, без тени недавнего страха. В них плескалось уважение, на дне — удивление, а поверху, рябью, бежал азарт. Старый, терпкий азарт игрока, почуявшего, что можно поставить всё — и сорвать куш, способный перевесить любую потерю.

Я поднялся со скамьи.

Боль в ноге отозвалась тупым уколом, но я не подал виду. Нельзя было показывать слабость. Особенно сейчас, когда старый лис только-только начал мне верить.

— Отлично! — воскликнул я, а затем шагнул к углу комнаты, где на простой деревянной полке лежала очень ценная вещь.

Я откинул ткань. В тусклом свете лучины блеснуло золото.

Это было тяжелое, массивное кольцо для клятв. Когда-то оно принадлежало ярлу Бьёрну Весёлому, лежало на алтаре в его капище, и после его гибели я взял эту реликвию как знак преемственности и памяти. На нем были выбиты руны, призывающие в свидетели богов.

В комнате стало тихо. Даже метель за окном, казалось, стихла, чтобы увидеть этот обряд.

Я положил кольцо на стол между нами. Оно тяжело и веско звякнуло о дерево.

— Берр, — мой голос теперь звучал не как у конунга на пиру, а как у жреца у алтаря. — Ты сказал слова. Я поверил твоему уму. Но боги верят только стали, золоту и крови!

Берр смотрел на кольцо. Его пальцы перестали теребить бороду. Лицо его стало торжественным, ибо он знал, что это такое.

— Ты знаешь закон, — продолжил я. — Слово, сказанное на меде, ветер уносит. Слово, сказанное на тинге, забывают наследники. Но клятва, данная на священном металле перед ликами богов, живет, пока ржа не съест золото. И даже после.

Я вручил ему свой нож.

— Разрежь ладонь. Вложи руку в кольцо. И произнеси слова, которые услышат те, кто сидит выше туч.

В этот момент Эйвинд, до этого сидевший неподвижно, словно изваяние, медленно поднялся. Не говоря ни слова, он подошел к столу, взял свой боевой топор с рукоятью, украшенной зарубками от многих битв — и положил его рядом со священным кольцом. Лезвие тускло блеснуло в свете лучины. Он не сказал ни слова, просто сел обратно и посмотрел на Берра. Всё и так было понятно без слов.

Купец поднял нож. Эйвинд рядом замер, боясь дышать. Старый лис полоснул себя по левой ладони — резанул глубоко, не щадя, по-настоящему. Кровь хлынула густая, темная, закапала на стол.

Он сжал кулак, и кровь закапала на золото, растекаясь по древним рунам, заполняя выбоины «букв», впитываясь в то, что когда-то принадлежало богам и ярлу Бьёрну.

Я смотрел, как алая влага покрывает священный металл, и тихо произнес:

— Пусть Фрейр, дарующий золото и урожай, будет свидетелем твоих слов. Пусть Ньёрд, владыка путей и богатства, разобьет твой корабль о камни, если ты предашь меня.

Берр вздрогнул от того, что я назвал имена истинных покровителей торговли и богатства, а не только мудрого Одина. Я знал, кому он молится в тиши своего дома.

— Я, Берр, сын Гуннара… — голос его дрогнул, но выровнялся, налился силой древнего обряда, которую не купишь за все серебро мира. — Перед ликом Одина Всеотца, что видит всё, перед Тюром, блюстителем договоров, перед Фрейром, дарующим золото и урожай, и перед Ньёрдом, владыкой путей и богатства, вступаю я в круг твоих людей, конунг Рюрик.

Кровь всё капала. Берр не отрывал взгляда от кольца.

— Клянусь: не предам. Не обману. Не подведу в бою и в совете. Кровью своей клянусь и удачей своего рода. Да пожрут меня волки, если солгу. Да не войду я в чертоги Вальгаллы, если помыслю зло против тебя, Рюрик. Да разобьет Ньёрд мой корабль о камни, если нарушу слово.

Когда он замолчал, кровь уже пропитала ткань под кольцом, смешалась с золотом, сделав их одним целым. Я протянул руку и положил свою ладонь поверх его окровавленной руки, сжимающей кольцо.

— Я, Рюрик, конунг Буяна, принимаю твою клятву, Берр, сын Гуннара. И перед теми же богами обещаю тебе: пока ты верен мне, ни один враг не тронет твой род, ни одна беда не коснется твоего добра. Моя удача отныне — твоя удача. Моя смерть — твоя свобода.

Я сжал его руку, и наша кровь смешалась на золоте. Кольцо стало теплым от нашего прикосновения.

— Теперь ты не просто мой советник, — сказал я тихо. — Теперь ты — мой человек, скрепленный кровью и металлом.

Тут к нам снова подошел Эйвинд. Он протянул руку и положил ее поверх наших сплетенных рук.

— Я, Эйвинд, сын Торвальда, слышал твои слова, Берр, — сказал он негромко, но с силой. — Боги слышали. И я слышал. — Он кивнул на свой топор, лежащий на столе. — И мой топор слышал. Добро пожаловать в круг.

Берр перевел взгляд с меня на Эйвинда, потом снова на меня. В его глазах искрила странная благодарность.

— Я твой, конунг! — согласился он.

Я улыбнулся и разжал руку. Берр убрал ладонь с кольца, но кровь наша осталась на нем навсегда.

В комнате по-прежнему выла метель, потрескивала лучина, и где-то в темноте тихо позвякивали серебряные кольца в бороде старого лиса. Но теперь это было не позвякивание страха. Это был звон стали, готовой служить.

Я сел обратно на скамью. Боль в ноге и плече напомнила о себе, но я лишь усмехнулся.

— Тогда слушай, Берр. Слушай внимательно. Потому что работы у нас с тобой будет много. Очень много. И начнем мы прямо сейчас…

Когда дверь за Берром закрылась, мы остались одни. Эйвинд сидел, задумчиво разглядывая свое запястье, куда попала капля крови во время клятвы. Потом перевел взгляд на меня.

— Ну и тяжелый же ты стал, брат, — сказал он негромко, без привычной бравады. — Раньше проще было. Увидел врага — срубил голову. А теперь… — Он кивнул на дверь. — Теперь мы с ними клятвами обмениваемся и топоры свои в свидетели ставим.

Я устало улыбнулся.

— Врагов много, Эйвинд. А мы одни. Берр нужен нам. А ты… — Я посмотрел на друга. — Ты сегодня был мне нужнее, чем сотня мечей. Спасибо.

Он отмахнулся, но я видел, что ему приятно.

— Да ладно тебе… — Он налил себе еще меда, поднял кубок. — За Новгород, брат. И за «Весёлого Берсерка».

— За это! — ответил я. — Скол!

Глава 9

С балкона открывался чудесный вид.

Весна ворвалась на Буян внезапно, как запоздалый гость, который распахивает дверь и вносит с собой шум и свежесть. Снег сошел за какие-то две недели, обнажив почерневшую, набухшую влагой землю. Теперь она парила под солнцем, и этот пар поднимался к небу тонкими прозрачными столбами, смешиваясь с дымом от сотен очагов. Воздух сделался мягким, влажным и терпким — пахло талой водой, сырыми ветками и разжиревшей грязью. Я вдохнул полной грудью и почувствовал, как этот воздух заполняет легкие, вымывая из них зимнюю спячку.

Новгород потихоньку обрастал зданиями.