Иван Ладыгин – Варяг IV (страница 1)
Варяг IV
Глава 1
Говорят, Господь придумал зимы для того, чтобы мир мог иногда наслаждаться забвением… Чтобы под белым саваном снега засыпали старые грехи, усталые дороги и обещания, данные слишком поспешно. Чтобы земля, как актер за кулисами, могла смыть грим ушедшего года и, перевернув страницу из чистого пергамента, подготовиться к новому началу.
Без зимы даже самая сладкая песня весны стала бы жалкой фальшивкой…
Воздух позвякивал хрустальными нитями: наигрывал морозь и мягкий полет снежинок. Они ложились на землю идеальным полотном, на котором ещё не была написана ни одна история… Деревья кутались в белые шубы. Небо безмолвствовало и тихо потягивало взгляд, выбивая иногда невольные слезы — прямо как «Синь» у гуляки — Есенина…
Но у меня не было права любоваться этой красотой…
Охота продолжалась…
Мы уже четвертую неделю метались по лесам, как голодные тени, выслеживая дичь, собирая скудную вейцлу с занесённых снегом хуторов. Наши тела стали лёгкими и пустыми, словно высушенные тыквы, а в груди поселился цепкий зверь, что надорвал последнюю верёвку терпения. Запасы, уничтоженные войной с Харальдом и Торгниром, не восполнялись сами, поэтому настоящим королем зимы по-прежнему оставался голод, и его войско уже стучало в ворота всего острова…
Собаки промчались пятнистым бешенством и загнали медведя на каменный уступ. Разбудить спящую громадину — дело нехитрое. А вот потерять человека — дело одного мгновения.
Молодой Нансэн, сын старого бонда с южных фьордов, был слишком быстр и слишком глуп. Он рванулся вперёд, когда зверь только показался из берлоги. Медведь ударил его лапой — одним коротким, небрежным взмахом, словно отгонял не муху, а саму мысль о ней… Кишки вывалились на снег алым, дымящимся канатом. Нансэн даже не закричал. Он просто упал, удивлённо глядя себе под ноги, а затем исчез — от него осталось лишь розовое облачко дыхания на морозе.
И сейчас собаки сходили с ума. Несколько псов уже лежали на снегу, их тела были неестественно вывернуты, словно брошенные тряпичные куклы. Кровь на снегу выглядела неестественно яркой, как краска на белом боку молодого барашка. Гигантский самец, разбуженный в середине зимы, был вне себя от бешенства. Он ревел так, что с сосен осыпался иней.
Я непроизвольно вздрогнул и вспомнил своего верного Боя. Он любил гонять голубей в парке и спать у меня в ногах, пока я правил студенческие работы.
Интересно, как ему жилось там? Наверное, дальние родственники забрали. Наверное, скучает. Ему уж точно не приходится сражаться с медведями в ледниковую зиму. А может, и помер уже от тоски… Я бы помер. Если бы у меня больше никого не было. Если бы не Астрид. Не Эйвинд. Не этот прекрасный остров, который стал моим домом и моей ношей.
На душе заскреблись кошки…
Я сильнее перехватил рогатину и окинул взглядом своих людей. Эйвинд замер в ехидном напряжении и оттянул губы в кровожадном оскале — чем-то он сейчас напоминал покойного Бьерна под Гранборгом… Остальные хирдманы замерли в готовых позах, их глаза блестели хищным, голодным блеском. Победить медведя на охоте считалось высшей доблестью и великолепной традицией скрепления хирда.
Поэтично…
Пока чьи-то кишки не окажутся на снегу и не начнут медленно остывать.
— Надо его с уступа сбросить! — рявкнул я, разбив своим дыханием зимнюю морозь. — Меньше риска, и шкура целее останется! Давайте за мной!
Мой шаг вперёд разорвал тишину хрустящим разрезом. Медведь, закончив с очередным псом, развернул к нам свою огромную, лобастую голову. Его глаза, две капли самой древней ночи, уставились на меня. Он фыркнул, и пар из ноздрей встал в воздухе густыми столбами.
— Отвлекайте его! — крикнул я.
Трое ринулись в сторону, поднимая крик и железо. Медведь ответил рёвом, от которого сжались внутренности, и повернул к ним свою громаду. Мех налился живым рельефом — под ним заклубилась слепая, абсолютная сила.
Я метнулся влево и вонзил рогатину в снег у самого края уступа и, используя её как рычаг, поднялся чуть выше. Камень был покрыт льдом, сапоги скользили, цепляясь за выступы. Я услышал за спиной бешеный лай и человеческий крик…
Обернувшись, я увидел, как Эйвинд плавно зашел за спину зверю. Его копьё метнулось вперед, и сталь ласково царапнула медвежье плечо, оставив алую нитку на бурой шерсти. Зверь рявкнул и развернулся к новой боли, забыв на миг о нашей троице…
Я отпустил тело, как камень с утёса — дал ему вес, тишину и неумолимую траекторию. Всё остальное сделала скорость. Рогатина вошла в тугой канат мышц у сустава, где шея встречается с туловищем.
Медведь взревел. Он рванулся на древко, и дерево застонало, выгибаясь неестественной тугой дугой. Я упёрся ногами, чувствуя, как снег предательски плывёт, как опора уходит из-под пяток. Весь мир сжался до горящих чёрных бусин-глаз, до пасти, из которой пахло мёдом и тлением, до огненного кольца в плечах, где мышцы рвались, удерживая этот безумный рычаг между жизнью и смертью.
— Копья! — заорал Эйвинд.
Облако снега взметнулось сбоку… Кто-то вогнал своё копьё под ребро зверя, туда, где под шкурой таилось горячее дыхание. Кто-то бил ниже, в заднюю ляжку. Медведь дёрнулся, и древко вырвалось из моих рук. Откатился назад, пальцы нащупывали за спиной родной сакс — я схватился за него, как утопающий — за соломинку.
Но зверь уже был не тот. Он осел, тяжко дыша. Каждый вдох вырывался клокотанием. Тёмная кровь стекала по бурому меху, падала на снег с тихим шипением. Он попытался повернуться, но задняя нога подкосилась, став вдруг чужой.
Копье Эйвинда финальным росчерком блеснуло на солнце и вошло медведю прямо в сердце. Гигантская гора мышц в меховой броне вздрогнула, как струна, и рухнула на бок. Снежная пыль взметнулась вверх и замерла в воздухе, медленно оседая в торжественной тишине.
Я отпустил рукоять ножа и медленно выдохнул, будто готовился к долгой медитации. Это немного привело меня в чувство… Адреналин по-прежнему подкидывал дровишки в сердечный котел, но шальная горячка боя понемногу отпускала мой разум.
Мои воины начали кричать. Сначала один, потом другой, потом все… Это были хриплые и надрывные вопли, полные облегчения и дикой радости.
— Слава конунгу! Слава!
— Ага… Конечно… — я с трудом выдавил слова, чувствуя, как губы плохо слушаются. — Без вас он бы разорвал меня, как Тузик — грелку…
Эйвинд вытер лицо рукавицей, оставив на щеке широкий кровавый след. В его глазах плясало усталое веселье, но и вопрос. Глупый, детский вопрос. Он не понял метафору.
— Не важно… — махнул я рукой и кивнул на медведя. — Аккуратно разделайте эту махину. Шкура целой должна остаться. И готовьте сани да двигайте за остальными. Нам пора возвращаться домой… Астрид убьёт меня. Слишком долго нас не было.
Эйвинд хрипло рассмеялся, а затем, шатаясь, подошёл, и хлопнул меня по плечу..
— Пожалуй, только она и сможет тебя прикончить, брат. — Глаза его блестели — от возбуждения, от усталости, от выпитого с утра хмельного мёда для храбрости. — Не завидую я тебе… Хотя… Ты сегодня убил медведя… А значит, Один благоволит тебе… Может, уже и местечко тебе пригрел за главным столом в Вальхалле?
— Я туда не тороплюсь, дурачина. — ткнул я друга в плечо кулаком, и на моём лице на миг появилось что-то вроде улыбки. — В Вальхалле нет Астрид. А без неё и вечная жизнь — как мёд без хмеля. Пустота…
И странное дело — мысли о разгневанной жене почему-то веселили меня. Вытесняли тяжесть только что случившегося. Ее вздернутый носик, усыпанный веснушками. Рыжее пламя волос, выбивающееся из-под теплого платка. Праведный гнев в ярко-голубых глазах, тот самый, что заставлял трепетать даже бывалых воинов. Все это казалось сейчас невероятно милым, теплым и… живым. Полной противоположностью этой ледяной кровавой сказке…
Тушу разделали с тем практичным усердием, которое свойственно людям, знающим цену каждой капле жира, каждой косточке… Ножи работали мерно, почти заунывно, выводя на плоти узор, известный каждому с детства. Шкура сошла, как пергамент со старой книги. Мясо, тяжёлое и молчаливое, упаковали в холст, будто укладывали спать. Собак разместили рядом — живых к живым, мёртвых к мёртвым, не смешивая состояний. Это было переписывание жизни из одной формы в другую, строчка за строчкой, без суеты.
Нансэна завернули в его же плащ — синий, с выцветшей вышивкой по краю. Его лицо под капюшоном было удивительно спокойным, почти удивлённым. Как будто он увидел что-то такое, что мы, живые, никогда не поймём. Его положили на отдельные сани, и кто-то из старых воинов положил ему на грудь его же топор — рукоятью к подбородку, чтобы в Вальхаллу он пришёл не с пустыми руками.
Мы двинулись к ближайшей охотничьей хижине — до неё было несколько часов пути на лыжах и санях. Солнце уже катилось к краю мира, снег губкой впитывал синеву неба, розовое дыхание облаков, лиловую память о дне. Каждый выдох превращался в ледяное облако, которое тут же разрывалось ветром и рассеивалось за спиной, как дым от костра.
Я шёл впереди, продавливая лыжню в нетронутой белизне. Ноги горели от напряжения, спина ныла тупой, однообразной болью. Но в этой боли была странная успокаивающая ясность. Как будто вместе с потом, вместе с каждым тяжким вздохом из меня выходили все думы. Оставалось только тело. Снег. Дыхание. И необходимость дойти.