Иван Ладыгин – Сегун I (страница 18)

Потом её веки дрогнули, как крылья бабочки, прибитой дождём. Она выдохнула. И это был долгий тихий звук, похожий на шелест шёлка, спадающего на пол…

А Вселенная не содрогнулась, Кин… Она даже не заметила! Она просто продолжила существовать! Но для меня она в тот миг превратилась в огромную и бессмысленную пещеру. Остались только два холодных тела в хижине и я. Хранитель ничего.

По его морщинистой щеке скатилась очередная слеза. Она задержалась в глубокой складке у губ, а потом упала на его поношенное кимоно. Потом пошла вторая. Третья. Нобуро плакал молча, как те, у кого слёзный источник давно иссох, но боль всё равно находит выход.

— Это разбило мне сердце, Кин, — прошептал он. — Я похоронил их там же, неподалёку от той хижины. Вырыл две неглубоких могилы своими руками. Это заняло целый день. Каждый удар заступа по мёрзлой земле был ударом по моей собственной душе. Я положил её, завернув в её лучшее кимоно — то самое, что она надела в ночь побега. Рядом — нашего сына. Засыпал землёй и поставил два простых камня.

А затем я плакал так, как не плакал никогда — ни в детстве, ни когда умирал отец. Это были реки соли и боли.

А потом… ко мне пришёл странник. Старый монах, шедший через перевал. Он дал мне немного еды и рассказал новости из большого мира. И среди них… было известие о моём брате. О моём господине.

Его клан оказался втянут в конфликт между двумя могущественными даймё. На его земли шла армия. Битва была неизбежна. И шансов… почти не было.

Он поднял на меня взгляд. Слёзы ещё блестели на ресницах, но в глубине глаз зажёгся старый знакомый огонь воина.

— Не зная, куда себя деть и что делать с этой всепоглощающей пустотой… я просто отправился обратно.

Отчасти — из-за долга. Того самого долга, который я когда-то предал ради любви… Может быть, в этом был последний шанс восстановить мою честь.

Отчасти — из желания искупить вину перед ним. Ведь я украл у него наложницу. Предал его доверие самым гнусным образом. Я думал тогда, что, может, смерть в бою за брата станет хоть каким-то искуплением.

А отчасти… не буду скрывать… втайне я надеялся на смерть. Чтобы эта агония, это чувство, будто ты ходишь с дырой на месте сердца, наконец прекратилось. Чтобы я мог присоединиться к ней и к своему мальчику…

Ноубро внезапно выпрямился и посмотрел на звездное небо.

— Битва была жестокой. Я пробивался сквозь хаос, ища его штандарт — те два белых соколиных пера на чёрном поле. И в какой-то момент я их нашёл. Он стоял на небольшом холме, окружённый горсткой последних верных вассалов, но врагов было больше. Гораздо больше…

Я увидел… как один из асигару, прорвавшись сквозь строй, вонзил своё яри в стык его доспехов.

Мой брат… мой господин… покачнулся и упал.

Я побежал в его сторону, сметая всех на пути. Убил того солдата. Отбросил других. Упал рядом с ним на колени.

Он был ещё жив, но это была смертельная рана… Ему оставалось недолго… Когда я попытался поднять его на ноги, он оттолкнул меня и усмехнулся…

«Вали отсюда, Нобору и живи дальше» — так он сказал перед смертью…

И сердце самурая было окончательно разбито. У меня не осталось ничего. Ни долга, перед которым можно было бы преклониться. Ни любви, ради которой можно было бы жить. Ни надежды, за которую можно было бы зацепиться. Только последний приказ господина — «Живи».

Я вернулся в горы. Бродил, не помню сколько. Не ел, не пил. Пока не нашёл заброшенную кузницу какого-то отшельника. Там ещё тлели угли.

Я отдал ему свои два меча — ту самую пару, «Двойной Цветок», с которой я прошёл через столько смертей, столько славы и столько горя. И сказал: «Спаяй их. Накрест. Чтобы они никогда не разлучались. Чтобы они больше никого не убили».

Старый кузнец молча принял клинки в работу: раздул мехи, разогрел горн докрасна. И спаял их посередине, в месте, где обычно находится цуба. Получился… этакий стальной крест — два лезвия, навсегда слившиеся в молчании.

Нобуро вытер лицо рукавом, стирая долгие дороги слёз…

— Этот крест я отнёс к могиле своей семьи и вкопал его рядом с камнем.

А потом… ушёл глубже в горы — туда, где не было троп, вытоптанных человеком. Туда, где моими собеседниками могли быть только ветер да вечный гул воды. Я стал ямабуси. Не для искупления — я знаю, что мои грехи невозможно искупить. Не для поисков просветления — какое может быть просветление после такого?

А просто… чтобы жить. Потому что господин приказал. Потому что, наверное, в этом и есть моя карма. Быть тем, кто выжил. Тем, кто помнит.

Нобуро замолчал. История, наконец, была рассказана и выплеснута наружу. Воздух вокруг нас почернел от этой исповеди…

— Я не такой хороший человек, каким могу казаться, Кин, — прошептал он. — Я совершил много ошибок. Причинил много боли. И тем, кого убил. И тем, кого любил. И самому себе. И то, что я ещё жив… это лишь воля того, кого я предал. Не было ни дня за все эти годы, чтобы я не думал о смерти. Чтобы я не просил у духов гор, у водопада, у ветра — забрать меня. Отпустить. Позволить наконец уснуть.

Но они молчат. А значит, моё время ещё не пришло. Значит, я ещё для чего-то нужен.

Ноубро закрыл глаза, и его плечи его затряслись от сдержанных рыданий. Этот старый сильный и мудрый человек — плакал как ребёнок. Как тот самый мальчик, который когда-то боялся темноты, а теперь сам стал частью вечной ночи.

Мне стало так жаль его, что дыхание перехватило. Я хотел что-то сказать. Подбодрить… Но все слова казались фальшивыми и неуместными перед лицом такой правды.

— Поэтому, Кин, — сказал Нобору, немного успокоившись. — Когда ты выйдешь в большой мир… не повторяй моих ошибок. Ты не самурай. У тебя нет того жестокого долга, который, как стальные тиски, сжимал мою жизнь с детства. У тебя нет клана, который требует от тебя крови. Нет брата-господина, перед которым ты в неоплатном долгу. Ты свободен по-настоящему. Ты можешь выбирать.

И я тебя умоляю… выбери жизнь, а не смерть…

Найди себе девушку, которая будет смотреть на тебя так, как Саюри смотрела на меня в самые первые дни. Полюби её честно и открыто, не прячась в тени, не крадя мгновения. Люби так, чтобы всем было видно!

Женись на ней. По всем правилам, с благословения её семьи, если она у нее есть. Расти детей. Учи их тому, чему научился сам — и силе, и доброте. Будь счастлив. Просто будь счастлив. Это не эгоизм. Это… величайшая победа над всем тем мраком, что есть в мире.

И… — голос Нобору снова дрогнул, но он взял себя в руки, — приходи меня навещать иногда. Когда будет трудно. Или когда будет слишком хорошо. Приходи, садись у этого костра, и рассказывай. О своей жизни. О своей семье. Чтобы я знал… чтобы я видел, что хоть у кого-то всё сложилось иначе. Что мой путь… может быть, не был совсем бессмысленным, если на его обочине вырос такой цветок, как ты.

Что я мог сказать на это?

Я просто встал, обошёл костёр, который уже догорал, и просто крепко обнял его. Старик сначала напрягся от неожиданности. А потом его руки обхватили меня в ответ. Он похлопал меня по спине, снова и снова.

— Всё хорошо, Кин. Я в порядке. — прошептал он мне теплым голосом. — Всё будет хорошо. Прошлое — в прошлом. А будущее ещё не написано. Только пиши его правильно…

И именно этот момент Нейра посчитала идеальным, чтобы напомнить о себе. В сознание ворвался голос, который я так сильно ненавидел последние недели.

[Анализ завершён. Установлен исторический факт: объект «Нобору» владеет нито-рю — техникой сражения на двух клинках, считавшейся элитарной и редко практикуемой в полевых условиях вне школ высшего мастерства. Переоценка данных утреннего спарринга.

Вероятность победы объекта «Нобору» при использовании двух клинков против вашего текущего уровня владения боккэном: 84,7%. Ваша победа в тех условиях была обусловлена искусственным ограничением его арсенала и психологической установкой на педагогический, а не уничтожающий бой.

Также отмечен устойчивый психологический паттерн: объект «Нобору» активно компенсирует свои экзистенциальные потери и чувство вины через гиперопеку и наставничество по отношению к вам. Ваше спасение, выхаживание, обучение — предоставляют ему субъективное ощущение смысла и вменяемой ответственности, заменяя утраченные семейные и социальные роли.

Наблюдается высокая вероятность бессознательной проекции: он накладывает на вас образ своего погибшего новорожденного сына, а также, возможно, образ самого себя в молодости, которому он желает иного пути. Его потребность в вашем успехе и безопасности — это механизм искупления и способ почувствовать себя живым и полезным, преодолевая чувство вины за неспособность защитить собственную семью.

Рекомендация: использ уйте данную эмоциональную связь для укрепления альянса. Это надёжный фактор лояльности. ]

Я вздрогнул всем телом. Злость вспыхнула во мгновение ока…

— Заткнись, сука! — мысленно прошипел я, не отпуская старика. — Заткнись! Это не твои цифры! Не твои проценты! Это не «объект»! Это человек! И он плачет, чёрт возьми! У него есть имя! У него есть боль! Не лезь не в своё дело со своей конченой статистикой!

Нейра недовольно замолчала. Но я чувствовал её присутствие в своей голове…

Мы с Нобору так и стояли — два силуэта на фоне угасающего костра и бесконечного звёздного неба. Потом старик аккуратно отпустил меня, вытер лицо рукавом и взял свою чашку.