Иван Ладыгин – Бремя власти IV (страница 17)
Какая-то дикая смесь древнего русского кулачного боя, где каждый удар локтем или ребром ладони был рассчитан на то, чтобы сломать кость. А теперь добавьте к этому техники выживания в самых гнусных уголках Запределья, где грязь в глаза и песок в горло были стандартным приемом. Ну и вишенка на торте — чистая, неразбавленная, животная ярость, что превращала человека в стихию.
Олег достал тесак и забил на все правила фехтования — он кромсал им, рубил плашмя, молотил рукоятью, двигаясь с нечеловеческой для его исполинского размера ловкостью.
Мой собственный стиль, отточенный в битвах с демонами иного калибра, — экономичный, смертоносный танец «Царя Соломона» — впервые за долгое время выглядел… уязвимым. Я парировал, уворачивался, отвечал короткими, точными вспышками солнечного пламени, что заставляло его кожу дымиться, а сталь клинка раскаляться докрасна. Но это была защита, а не нападение. Мои вспышки лишь сдерживали его ярость, как тонкая дамба — разбушевавшийся поток.
Земля под его ногами вздымалась шипами черного льда. Тени от факелов оживали и тянулись к моим ногам цепкими, холодными щупальцами. Я отвечал сферами раскаленного воздуха, что испаряли лед и разрывали тени в клочья. Сталь звенела о сталь, магия рвала воздух, наш бой был грубой, примитивной симфонией насилия, где дирижером был инстинкт выживания.
Он поймал мой ритм. Провел обманный маневр — ложный выпад клинком, за которым последовал мощнейший удар плашмя той же рукоятью прямо в челюсть.
Мир взорвался белой, обжигающей болью. Ноги подкосились, и я рухнул на одно колено в липкую, холодную грязь. Во рту забренчал медный привкус крови. Перед глазами заплясали черные точки.
Острие его клинка коснулось моего горла. Холодная сталь, смердящая старым железом и смертью. Дождь нещадно барабанил по нам…
Коловрат тяжело дышал, пар вырывался из-под его капюшона клубами. Но в его глазах, мелькнувших в просвете ткани, не было и тени злорадства или торжества. Лишь холодная, хищная оценка.
— Ты дерешься как уставший бог, — просипел он, — Вижу следы великой силы… и великой, неизлечимой раны. Кто ты, столичный шут? Чей древний дух носит это хрупкое, надломленное тело?
Я поднял голову, чувствуя, как кровь стекает по моему подбородку. Янтарный свет в моих глазах должен был пылать даже сейчас, отражаясь в мокрой стали у моего горла.
— Того, кто пришел сюда восстанавливаться, — выдохнул я, не отводя взгляда. — И того, кто выжжет дотла любую скверну на своем пути. Доволен ли ты таким ответом, медведь?
Он замер на мгновение, вглядываясь в меня. Он видел мощь, заключенную в слишком тесные для нее рамки, титана, запертого в клетке из плоти и кости. И в его взгляде что-то дрогнуло. Шок. Жгучий, нестерпимый интерес.
Он медленно, почти нехотя, убрал клинок.
— Вставай. — Он развернулся ко мне спиной, словно я больше не представлял для него угрозы. — Чую, мы сработаемся.
Комната, в которой я сразу уединился после поединка, походила на каменный мешок. Она пропахла плесенью, пылью и холодным булыжником. За единственным узким окном выл ветер — он наигрывал мрачную песню этой земли. Но мне было не до комфорта. Как бы я сильно не хотел оказаться рядом с Валерией, но я не мог себе этого позволить. Мое заклинание клевало в ухо, говоря о том, что анализ государственных дел был завершен.
Игнорируя ломоту в теле и ноющую челюсть, я сел на грубую соломенную подстилку, скрестив ноги. Физическая боль была лишь фоном, помехой, которую нужно было отодвинуть в сторону. Гораздо важнее была другая работа.
Я закрыл глаза и погрузился вглубь себя. В то пространство за разумом, где пульсировала связь с Кольцом и ждала своего часа «Система Властителя».
— Готовы, Господин? — пропищал знакомый голосок в сознании. Мак уже дежурила на своем посту.
— Запускай, Мак.
И мир взорвался светом.
Перед моим внутренним взором возникла она. Голографическая, невероятно детализированная, живая карта Российской Империи. Она парила в пустоте, пронизанная тысячами, десятками тысяч светящихся нитей-показателей. Данные, добытые моими новыми «рабами информации», были загружены на 100 %. Теперь это был не просто кусок суши с границами. Это был живой, дышащий, страждущий организм. И я видел все его болезни.
Мой разум, привыкший к одновременному анализу тысяч тактических переменных на поле боя, теперь работал со стратегией государственного масштаба. Это была величайшая и любимейшая моя игра.
Золотые потоки, текущие по империи, мерцали, как реки. Но я видел черные дыры — точки, где золото утекало в карманы аристократов, еще не тронутых моей чисткой. Князья Снежковские, графы Зубовы… Их жадность была как гангрена на теле государства.
Заводы Урала пылали ярким, почти яростным светом — работа на 110 %, ресурсы на исходе. А новые фабрики в Центральной России — Тула, Ярославль — тлели едва заметно, на 40 %. Дисбаланс. Неэффективность.
Здесь карта кишела ядовитыми змейками. Всплеск активности. Стамбул. Лондон. Стокгольм. Нити заговора тянулись, сплетаясь в тугой узел на Кавказе.
После войн и мятежей карта светилась бледно, особенно в центральных губерниях. Демографическая яма. Недостаток рабочих рук, будущих солдат.
Идеологический вакуум после разгрома ЛИР нужно было чем-то заполнить.
Я чувствовал, как моя воля, переданная через Систему, уже меняла страну, даже отсюда, из каменного мешка на краю света.
— Передано, Господин! — доложила Мак. — Все указы ушли Рябоволову. Ох, как же он сейчас обалдеет!
Я вышел из медитации. Физическая усталость навалилась с новой силой, но внутри горел холодный, ясный огонь удовлетворения.
Кабинет Юрия Викторовича в Зимнем дворце тонул в привычной полутьме. Пахло старыми книгами, дорогим чаем и тихой, сосредоточенной мощью. Сам хозяин кабинета, опираясь на свой новый, усовершенствованный механический протез, разбирал донесения с Кавказа.
Внезапно воздух в центре комнаты затрепетал. Запахло озоном и жженым пергаментом. На полированной столешнице его массивного дубового стола один за другим, обжигая дерево и оставляя легкие дымящиеся следы, материализовались свитки. Императорские свитки с тяжелыми восковыми печатями Николая III.
Дверь с треском распахнулась, и в кабинет влетел Соболев. Помяни черта… Его лицо было бледным, в руке он судорожно сжимал бокал с недопитым бургундским.
— Опять⁈ — его голос сорвался на визгливую ноту. — Я только собрался! Надоело пахать в саду у чертовой джиннихи! Только вырвался! Сейчас бал у Воронцовых! Светские сплетни, карты, шампанское… а не эти… эти бумаги! — Николай мельком заглянул в новую порцию приказов, лежащую на столе Рябоволова. — Опричники⁈ Да он с ума сошел! Это же вызовет бунт! Они все ополчатся!
Юрий Викторович медленно, не торопясь, взял первый свиток. Его механические пальцы с легким скрипом разломили печать. Глаза пробежали по строчкам, написанным тем же твердым, уверенным почерком, что он видел в депеше из Сибири. Ни одна мышца на его аскетичном лице не дрогнула. Но в глубине холодных глаз вспыхнул и погас яркий, почти безумный огонек.
— Напротив, Ваше Величество, — произнес он ледяным, размеренным тоном. — Это гениально. Жестоко, цинично, беспощадно… но гениально. Он бьет точно в болевые точки аристократии. Он видит финансовые потоки, видит их жадность и страх. Он видит страну насквозь, как на ладони. Этого… этого я не ожидал даже от него.
— Но я… я должен это подписать? — Николай выглядел так, словно ему предложили проглотить живого ежа.
Рябоволов поднял на него взгляд, и на его тонких губах появилась та самая, ядовитая, змеиная ухмылка.
— Вы — Император Всероссийский, Ваше Величество. Вам и подписывать указы. — Он протянул Николаю массивное перо с золотым пером. — А я буду с огромным, неподдельным удовольствием наблюдать, как наша дорогая аристократия будет давиться этим терновником. Ваш… «брат» затеял великую игру. Нам осталось лишь сделать вид, что это наша воля. И пожинать плоды.