Иван Ладыгин – Бремя власти III (страница 12)
Не ему. А няне Агафье. Старой, доброй Агафье, которая пыталась её утешить, как в детстве.
Перьевая ручка скрипела по бумаге:
«Прости. Не могу больше. Я молилась. И буду молиться за тебя — единственного родного человека, который у меня остался. Твоя Анюта.»
Это было коротко и без объяснений. Порою, некоторые вещи невозможно объяснить.
Она спрятала записку под подушку, где Агафья обязательно найдёт её утром.
Дворец спал. Но не крепко. После событий в Царском Лесу, после объявленного бунта под Москвой, охрана была усилена. Однако Анна знала Зимний, как свои пять пальцев. Знала потайные ходы, показанные ей когда-то матерью — не из любви, а из прагматичного желания, чтобы дочь могла ускользнуть от опасности или нежелательного внимания. Знала служебные лестницы, где пахло мышами и пылью.
Она двигалась как тень. Сливаясь с сумраком коридоров. Сердце ее бешено колотилось, но ноги несли вперёд, будто сами знали дорогу к свободе. Или к забвению. Минуя посты гвардейцев, затаивая дыхание в нишах при звуке шагов, скользя по скрипучим половицам так, чтобы скрип тонул в гуле ночного ветра за окнами, она наконец-таки вырвалась…
Выскользнула в сад, а оттуда — к калитке для поставщиков провизии. Замок легко треснул от ее заклинания. Холодный ночной воздух ласкал лицо. Запахи мокрой земли, реки, и свободы немного успокаивал.
Анна выбралась наружу. Закрыла калитку. И пошла. Не оглядываясь на подавляющую громаду Зимнего, на его слепые, мерцающие редкими огнями окна. Пошла через спящий, пустынный город. Мимо тёмных громад доходных домов, мимо запертых лавок на Садовой, мимо мрачных арок и мостов через каналы. Ноги, ослабленные днями голодания и бессонницы, подкашивались. Каждый шаг давался с усилием. Холод пробирал сквозь тонкое платье. Но она шла. К монастырю. К тишине. К стенам, за которыми, можно было спрятаться от мира, от боли, от его янтарных глаз.
Коридоры Зимнего дворца казались Рыльскому бесконечным туннелем в ад. Он шагал, пошатываясь и опираясь на стену шершавой рукой. От него пахло дешёвым вином, потом и чем-то окончательно сгоревшим внутри. Парадный белый мундир был расстёгнут, эполет съехал набок. Багровый шрам на лице казался в предрассветном полумраке свежим швом.
Смерть Ольги. Унижение перед Соломоном. Пьяный бунт и тот жалкий, беспомощный ультиматум: «Служи или умри». Он выбрал службу. Но что это была за служба? Прислуживание монстру? Он, Лев Павлович Рыльский, капитан Гвардии, чей меч когда-то вызывал трепет у врагов Империи? Он стал шутом. Тенью. Живым упрёком самому себе.
Он добрел до дверей своих покоев — не роскошных апартаментов, а аскетичной комнаты с кроватью, оружейным шкафом и столом. Всё, что ему было нужно. Всё, что осталось. Он толкнул дверь, шагнул внутрь и замер.
У стола стоял молодой гвардеец в белом мундире. Видно, только-только заявился. В дрожащей руке он сжимал сложенный листок бумаги.
— Ваше Превосходительство! — голос гвардейца сорвался на визгливый шёпот. — Княжна Анна… Её нет в покоях! Всё перевернуто… Нашли записку… под подушкой…
Рыльский не понял сразу. Мозг, затуманенный хмелем и горем, медленно переваривал слова. Анна? Ее нет? Записка?
Он шагнул вперёд, вырвал листок из рук ошеломлённого гвардейца. Развернул письмо. Это был знакомый почерк Анны, но при этом — узкий и нервный. Он прочитал. Всего три строчки. Как три ножа в сердце.
Извинения, мольба, прощание…
И всё. Больше ничего. Ни объяснений. Ни упрёков. Только безысходность. Только нырок в пустоту.
Для Рыльского мир рухнул окончательно. Последняя нить, последний смысл — Анна — вдруг оборвались в его сердце. Он должен был защитить девочку. Исполнить последнюю волю Ольги. И он снова не смог. А теперь… она сбежала. В ночь. Одна. Куда? Зачем? Эта дорога была полна опасностей!
Он также не смог защитить Ольгу. Не смог защитить Императора Юрия. Не смог уберечь Анну от несчастья. Он — ноль. Пустое место. Цепь поражений и позора. А теперь он должен охранять… что? Тень? Царя, которого ненавидит⁈ Прислуживать тому, кто довёл Анну до бегства?
Ярость, отчаяние и всепоглощающее чувство вины смешались в его груди в ядовитый коктейль. Голова раскалывалась.
— Уйдите, — прохрипел он гвардейцу. Голос звучал чужим, разбитым. — Сейчас же. Никому не говорить. Это приказ!
Смертельно бледный гвардеец выскочил из комнаты и захлопнул за собой дверь.
Рыльский остался один. В тишине. В тишине, которая давила, как свинцовый колпак. Он подошёл к оружейному шкафу и открыл его. Он не стал брать свою изящную, зачарованную рапиру, а взял парадный пистолет. Тяжёлый, с гравировкой. Подарок Императора Юрия за верную службу. На стволе пестрела надпись: «За Верность».
Он сел на край кровати. Положил пистолет на колени. Провёл пальцами по холодной стали, по изящным буквам. «За Верность». Какая верность? Кому? Мёртвому Императору? Мёртвой Регентше? Бежавшей Анне? Империи, которая рушилась? Или тому, кто сидел сейчас в Императорском кабинете — не человеку, а дьявольскому отродью?
Горькая, беззвучная усмешка исказила его изуродованное лицо. Верность привела его сюда. К краю. К этой пустой комнате. К этому пистолету с одним патроном в барабане. Он всегда оставлял один патрон. На крайний случай. Для чести.
Он поднёс сперва тяжёлый ствол ко лбу. Затем — к виску, где начинался его шрам. Металл был ледяным. Он закрыл глаза. Вспомнил Ольгу — её властный взгляд, запах жасмина и стали. Вспомнил Анну маленькой — смеющейся, с огненными кудряшками. Вспомнил Юрия Соболева… нет, лучше не вспоминать Юрия.
— Простите, — прошептал он в тишину.
Палец нажал на спуск.
Громкий, оглушительный выстрел разорвал предрассветную тишину покоев. Эхо прокатилось по пустым коридорам. Тело Льва Павловича дернулось и рухнуло с кровати на толстый персидский ковёр с вытканным гербом Меньшиковых. Его невидящие серые глаза, широко раскрытые, смотрели в пустоту потолка. Из виска сочилась алая струйка, растекаясь по узору ковра — зловещий цветок на фамильном гербе. Тяжёлый парадный пистолет выпал из разжавшейся руки и глухо стукнул об пол. Барабан был пуст. Последний патрон чести был израсходован.
Глава 6
Перед глазами стояла тьма… густая и вязкая, пропитанная запахами сырости, плесени и человеческого отчаяния… она обволакивала.
Игорь сидел на холодном бетонном полу подземного бункера, вбитого где-то в подмосковных лесах. Он находился глубже корней вековых дубов. Запястья мужчины горели под грубыми антимагическими ремнями.
Когда-то его золотая пуля, символ высшего ранга охотника, вызывала трепет у демонов княжеского уровня. А теперь… Теперь он был пленником тех, кого считал соратниками в борьбе за «светлое будущее».
Дверь скрипнула, впуская слабый луч света из коридора. Вошли двое надзирателей. Не солдаты, а чокнутые фанатики. Их глаза блестели нездоровым предвкушением и лихорадочной ненавистью ко всему, что не укладывалось в их убогую картину жизни. Один, тощий, нес ведро. Его лицо напоминало крысиную морду: такие же редкие и длинные усы, красный нос, большие передние зубы. Другой, крепкий и коренастый, держал пустой стакан. Его жирное брюхо вываливалось из-под ремня. Он больше походил на провинциального мясника, чем на революционера.
— Пить хочешь, предатель? — сипло спросил «Крыс», пнув Игоря сапогом в ребро. Боль пронзила бок, но охотник лишь стиснул зубы, не издав ни звука.
— Воды… — хрипло выдавил он. В горле пересохло до боли, язык казался куском наждака.
«Мясник» громко рассмеялся, опустил стакан в ведро и с хлюпающим звуком вытащил его полным мутной, желтоватой жидкости. Знакомый, тошнотворный запах ударил в ноздри.
— Вот твоя вода, Железный Ветер! — «Мясник» презрительно протянул стакан чуть ли не к самым губам пленника. — Пей, герой! Освежись перед тем, как палач вытрясет из тебя всю информацию! Поговаривают, он любит начинать с яиц! Ты послужишь хорошим примером для всех, кто задумает предать Республику!
Ненависть. Она полыхнула в Игоре красными углями. Она выжгла остатки сомнений, стыда, жалости. Он посмотрел на этих уродов, на их тупые, озверевшие лица, на стакан с их отходами, и увидел перед собой не людей, а нечто худшее… Даже в князьях Бездны чести было больше! Демоны убивали по своей природе, им было чуждо человеческое бытие… Эти же… творили зло с именем «свобода» на устах, с верой в свою праведность. И вот за таких ублюдков он всю жизнь проливал кровь? Защищал города, закрывал порталы, терял друзей? Мысль билась, как птица в клетке, полная ярости и горького осознания собственной слепоты. Надо было их всех перерезать тогда, на сходках, когда они еще только бредили своими республиками! Когда он еще мог… Некоторые люди — это чистое зло, которое может быть оправдано лишь пулей в лоб!
— Неблагодарная сволочь! — прошипел «Крыса», видя, что Игорь не шевелится. — Ты думал, твоя золотая пуля даст тебе право предать дело народа? Выбрать сторону этого коронованного урода, этого демона в человечьем обличье? Ты — гниль! Такая же, как и он!