Иван Ладыгин – Бремя власти III (страница 14)

Она встретила мой взгляд. В ее глазах бушевала буря: гнев, смущение, страх, и упрямая решимость.

— В этом ты можешь не сомневаться, — сказала она твердо. — Всегда. Император или Соломон — Империя превыше всего!

— Хорошо, — кивнул я. — Тогда…

Я не договорил. Вместо этого я сделал еще один шаг, молниеносно схватил ее за руку выше локтя и резко притянул к себе. Девушка не успела даже вскрикнуть от неожиданности. Мои губы нашли ее, и мы соприкоснулись в страстном поцелуе: властно и требовательно, без намека на нежность. Поцелуй получился коротким, но горячим, как жерло вулкана. Я почувствовал, как она замерла, как ее тело напряглось. Я знал… она ощутила, как мое сердце бешено забилось под ее ладонью.

Затем я отпустил ее так же резко, как и схватил. Орловская отшатнулась, будто обожженная. Ее глаза были огромными, полными шока, ярости и… растерянности. Губы ее слегка приоткрылись.

— Что… что ты делаешь⁈ — вырвалось у нее хриплым шепотом.

Я горько усмехнулся. Наверное, в этой усмешке она увидела что-то хищное, древнее и бесконечно уставшее.

— Тоже хотел кое-что проверить, капитан, — сказал я. — Теперь ты можешь быть свободна от меня. Пока что…

Блондинка смотрела на меня несколько секунд, она прерывисто дышала. Потом ее лицо исказила гримаса чистейшей злобы. Она сделала резкий, отточенный, но нарочито-преувеличенный реверанс, полный язвительного презрения.

— Как скажете, Ваше Высочество, — прошипела она, растягивая титул. Охотница резко развернулась и зашагала прочь по палубе, спина ее была неестественно прямой, а плечи напряжены до предела.

Я остался один. Ветер теперь казался мне холоднее. Я еще пару мгновений глядел на удаляющуюся спину Орловской, а затем вновь повернулся лицом к ветру и алеющему горизонту. Губы все еще чувствовали прикосновение — теплое, отчаянное, полное внутренней бури. И невольно память подбросила другой поцелуй. С Анной. Ее губы, холодные от яда и ненависти, ее отчаянная попытка высосать яд, ее глаза, полные ужаса и… чего-то еще. Непримиримой вражды и странного, нежеланного влечения.

От них обеих веяло пожаром… Пожаром ненависти. Анна ненавидела меня за Глеба, за украденную жизнь, за вынужденную роль невесты. Валерия… ненавидела за силу, за манипуляции, за этот проклятый поцелуй-эксперимент и за только что случившееся. Но в этом пожаре, в самой его сердцевине, вылетали искорки чего-то иного. Искорки влечения, интереса, азарта перед опасностью, которую я, возможно, олицетворял. Сладкий яд, который они не хотели, но не могли не попробовать.

Я закрыл глаза. Тысячелетия. Океан времени, через который я прошел. Сколько таких искорок видели мои глаза? Сколько пожаров чувств — от чистого пламени первой любви до тлеющих углей страсти и горького пепла потерь — опалило мою душу? Я пережил стольких… Женщин, друзей, детей. Мысль о них до сих пор острой болью отзывалась где-то в глубине души. Сердце разбивалось не раз и не два. Оно знало все оттенки боли, которые может причинить любовь. Она мешала. Она отвлекала. Она делала уязвимым того, кто должен был быть непоколебим. Она приносила страдания.

И все же… — я прикоснулся пальцами к своим губам, еще хранившим отзвук поцелуя Валерии. Все же она никогда не надоедала. Эта странная, иррациональная сила. Эта способность заставить древнее сердце биться чаще, по-иному, не как механизм власти, а как живую плоть. Этот сладкий, опьяняющий яд, за которым всегда следовало горькое послевкусие страдания или разочарования, но который всегда манил снова. Сладкий яд… Все такой же желанный. Все такой же опасный.

Но от мыслей меня отвлекло холодное золото Кольца. Оно нагрелось и едва заметно дрогнуло. Знакомое ощущение связи потянулось к сознанию. Мак открыла канал.

— Господин? Николка тут… ну, очень нервничает. Говорит, срочно! — мысленный голосок джинна звучал взволнованно, без обычного озорства.

Я внутренне вздохнул, отсекая личные мысли и коснулся Кольца, открывая канал полностью. В моем сознании возник образ Николая, сидящего за императорским столом в Зимнем. Лицо Соболева-младшего светилось мертвенной бледностью, а глаза были широко раскрыты от паники.

— Соломон! — мысль Николая ворвалась резко и громко. — Кошмар! Рыльский… Лев Павлович… Он застрелился! В своих покоях! И Анна… Анна сбежала! Нашли записку няне… Она ушла! Куда — неизвестно! Что мне делать⁈ Я… я не знаю! Я пытался связаться с Рябоволовым, но его пока нет во дворце!

Эти вести ударили по мне тяжелой дубиной. Рыльский… сильный, верный, пусть и сломленный, но все же — Лев Империи. Он меня удивил… А Анна… исчезла в ночи, сбежала от меня и от всего этого жестокого фарса судьбы. Теперь она была в большой опасности.

Я мысленно сжался, мгновенно анализируя риски и последствия. Мой голос в канале связи прозвучал ледяной властью, без тени паники:

— Николай! Глубоко дыши. И слушай внимательно. Ты — Император. Видимость стабильности — твоя главная задача. Ничего не предпринимай самостоятельно. Ровно ничего. Сиди в кабинете. Подписывай то, что тебе дает Рябоволов или его доверенные лица. Юрий Викторович непременно появится. Он знает о тебе. Он со всем разберется. Найдет Анну. Разберется с Рыльским. Твоя основная задача — не дрогнуть. Не выдать себя. Понял?

— Понял… — мысль Николая была полна облегчения и остаточной дрожи. — Но как он… Рыльский… Почему?

— Потому что оказался слабее, чем я думал, — эта мысль была безжалостной, как скальпель. — Слабее перед лицом потерь и собственных демонов. Жаль. Он мог бы быть полезен.

Горечь примешалась к холодному анализу. Рыльский был инструментом, но инструментом ценным, с потенциалом. Теперь — лишь трупом и проблемой.

Я резко оборвал связь, не дав Николаю ничего добавить. Канал замолк. Я снова остался наедине с ветром и алеющим горизонтом.

— Анна… — тихо сказал я, будто впервые попробовал это имя на вкус. — Я пытался разглядеть в тебе достойную императрицу. Силу. Волю. Ум. Все это в тебе есть. Но ненависть и страх… они съели все. Сожгли мосты. И теперь ты где-то там, одна…

Я снова прикоснулся к губам, вспоминая ее холодный, отравленный поцелуй. Сладкий яд… Все такой же желанный. Все такой же разрушительный. С горьким послевкусием.

Через какое-то время «Казачок» начал плавное снижение. Внизу, среди холмов и озер Валдая, раскинулся огромный военный лагерь: палатки, землянки, ряды паровых тягачей, ощетинившиеся стволами артиллерийские батареи. Центром лагеря была большая, хорошо укрепленная усадьба — штаб генерала Брусилова.

Дирижабль приземлился на специально расчищенной площадке на окраине. К этому моменту я уже вернул себе спокойную маску Соломона Козлова и наблюдал за суетой разгрузки. Орловская держалась от меня на почтительном расстоянии, отдавая распоряжения людям Тайного Отдела. Ее лицо было каменной маской, но я видел, как она избегала смотреть в мою сторону.

Подождав, пока основная толпа схлынет, я подошел к ней.

— Капитан Орловская, мне нужно, чтобы вы немедленно доставили сюда генерала Брусилова. Прямиком на борт. Под предлогом получения крайне срочной и важной информации лично от главы Тайного Отдела. Скажите, что курьер с печатью ждет его здесь.

Красавица нахмурилась.

— Мы же это обсуждали… Он вряд ли бросит штаб перед возможным наступлением мятежников… — начала она.

— Так убеди его, — перебил я. — Скажи, что информация может переломить ход всей кампании. Что речь идет о предательстве в высших эшелонах командования. Что минуты промедления могут стоить Империи всего.

Я протянул ей массивное золотое кольцо-печатку с резным знаком — стилизованным глазом в треугольнике. То был артефакт Рябоволова, который он мне лично передал перед отъездом. Кольцо излучало слабый, но отчетливый холодок и едва уловимый отзвук ауры своего владельца.

— Это кольцо носит слепок ауры Юрия Викторовича, — пояснил я. — Для посвященных оно — лучшее удостоверение. Покажите его генералу. Скажите, что курьер уполномочен действовать от имени Главы Тайного Отдела и передать информацию только лично.

Орловская взяла кольцо, ее пальцы сжали холодный металл. Она кивнула, без лишних слов.

— Будет сделано.

Она сошла по трапу и быстро зашагала в сторону штаба, ее прямая спина и серебряная пуля выделялись среди солдатской формы.

Я поднялся обратно на борт и прошел в просторную, но аскетичную каюту, отведенную мне как «важному курьеру». Ожидание было моей сильной стороной. Но сейчас минуты тянулись, как патока над кастрюлей. Наконец, на палубе послышались твердые, неторопливые шаги и сердитый голос:

— … абсурд! В разгар подготовки! Если это какая-то бюрократическая проволочка, капитан, я вас…

Дверь каюты распахнулась. На пороге появился генерал Брусилов, собственной персоной. Высокий, худощавый, с жестким, обветренным лицом и пронзительными синими глазами. Его шикарные седые усы сверкали серебром, а бритый череп — золотом. На нем был походный мундир без лишних регалий, но осанка выдавала привычку командовать. За его спиной тихо притаилась Орловская.

— Где этот курьер? — отрывисто спросил Брусилов, окидывая каюту недовольным взглядом. Его глаза остановились на мне. — Вы? И в чем срочность? Говорите быстро, у меня нет времени на…

— Прошу присесть, генерал, — вежливо, но твердо прервал я его, указывая на стул.