Иван Курчавов – Цветы и железо (страница 52)
— Как вам пояснить, Отто? Ей-богу, не знаю. Правда, говорят, утраивает силы человека. Мои сородичи утверждают, что они бьются за правду и поэтому победят. — Он подумал и добавил: — Это их мнение…
— Мое сознание сверлит мысль, — проговорил Отто, изучающе глядя на Калачникова, — мысль настойчивая, назойливая, тяжелая и все же, видимо, правильная. И я еще раз хочу повторить ее: Германию может спасти ее поражение. Это парадоксально, но это факт! Чем быстрее оно наступит, тем больше останется в живых представителей немецкой нации. Что вы скажете по этому поводу?
И снова промолчал Петр Петрович, он лишь пожал плечами.
— Я не верю, что вы выдадите меня, — сказал после раздумья Отто. — За свою жизнь я научился определять людей. Но если вы и скажете что-либо Хельману, он не поверит вам, как он не верит ни одному русскому. Вы знаете, что после нашего бегства из Лесного он целую неделю допрашивал меня, как нам вдвоем удалось спастись?
— Об этом я не знал.
— Он допытывался, как к вам относились русские, не шутили ли они с вами, не был ли похож на инсценировку ваш арест.
— Что же вы ему ответили, Отто?
— Я категорически опроверг такие предположения! Я сказал Хельману вот что: профессора вели из конюшни недалеко от меня, но я его видел, а он меня — нет: я стоял в темноте. Я видел, как партизаны плевали ему в лицо, таскали за волосы, как глумились над ним, когда снова привели в конюшню. Я видел, как этот слабый и беспомощный старик плакал!
— Благодарю, Отто…
— Я не хотел, чтобы вас волочили на допросы: ужасная это штука! Вспомните, и вы меня защищали от нападок коменданта, когда мы вернулись из Лесного. Так что мы в расчете!
Старик ничего не сказал и только крепко пожал руку Отто. За окном кто-то испуганно вскрикнул. Петр Петрович встал и подошел к окну. Крик не повторился. На улице метался снег и завывал ветер. Что-то скрипело наверху, вероятно оторванная доска стропил.
Окно занавесилось тонким узором морозного кружева.
Калачников подумал о том, что военнопленным сейчас должно быть холодно: дров мало, а достать их негде. Он разрешил употребить в топливо все, что можно сжечь. Отапливали крольчатник стружками, обрезками древесины, но и их было мало. Да и голод усиливал восприимчивость к холоду. Но что мог сделать для них Калачников, если у него у самого было несколько охапок дров, а хлеба при умеренном стариковском аппетите не больше чем на две — три недели? Его мысли прервал Отто.
— Господин профессор, — произнес он глуховатым голосом, — коммунисты, как утверждает наша пропаганда, сожгли рейхстаг в Берлине. А почему они не сожгли пятнадцать лет назад известную пивнушку в Мюнхене? А?
Вот и разберись, Петр Петрович, что за человек этот хромой немецкий солдат Отто!
— Отто, вы кем работали до войны?
— А разве это имеет значение?
— Я спрашиваю ради интереса.
— Что из того, что я был когда-то наборщиком, набирал демократические тексты, — тихо проговорил Отто. — Я немец! Юнкер или батрак, рабочий или барон — не все ли равно? Мир видит нас близнецами от слишком порочных родителей!
Да, Отто нельзя отказать в смелости!
— Но ведь немцы могут гордиться многими именами, — сказал Петр Петрович.
Однако Отто не дал ему договорить.
— Эти имена в прошлом, профессор! Сейчас у нас, как пишут большевики, сплошные «г», что, кажется, не совсем прилично звучит по-русски!
«Гитлер, Геббельс, Гесс, Гиммлер, Геринг», — перебирал в своей памяти ненавистные фамилии Калачников.
— Шелонские партизаны, профессор, не знают, кого просвещать! — сказал Отто. — В Шелонске не солдаты, а калеки, какой с них толк?
— Книжки куда-то нужно девать, вот и разбросали в Шелонске, — проговорил Калачников безразличным голосом. — Москва, наверное, дала задание, побоялись ослушаться.
— Беречь книжки нужно! Скоро литературы на немецком языке потребуется много, — ответил Отто.
Калачников сделал вид, что пропустил эти слова мимо ушей. И лишь спустя несколько минут, словно опомнившись, позевывая, равнодушно спросил:
— А собственно, почему вы считаете, что в Шелонске должно быть много литературы на немецком языке?
— В Шелонск в конце мая или в начале июня прибудет на отдых дивизия СС. Насколько мне известно, наше командование облюбовало ваш город для отдыха своих потрепанных дивизий.
— Вот оно что! — сорвалось у Петра Петровича.
— Госпожа Кох в восторге: она будет блистать в «свете» — в Шелонске появится много офицеров; ее теперь не скоро выкуришь из вашего города. А господин комендант недоволен: для большого гарнизона вряд ли его оставят в этой должности.
Отто посмотрел на часы. Время сменять часового. Он поднялся, пожелал спокойной ночи и ушел.
Петр Петрович задумчиво смотрел в окно. Он потушил лампу и отодвинул маскировочные бумажные шторы. Темень и тишина такие, словно Калачников жил не в городе, а приютился в сторожке лесника где-то в дремучем и безмолвном лесу.
Шелонск стоял незаметной точкой в нескольких десятках километров от важнейших коммуникаций врага. И вот скоро придут в город эсэсовцы, одно упоминание о которых бросало людей в дрожь и холод. «Да помогут ли тут листовки? — рассуждал Калачников и сам себе возражал: — Помогут! Почему бы нет? Если эти фашистские палачи поверят в то, что Германия будет поставлена на колени, а они посажены на скамью подсудимых, по-другому начнут действовать».
Очередной связной от Огнева навестил Калачникова вскоре. Это был новый человек, и разговор, как обычно, начался с пароля. Связной долго и бережно жал руку Петра Петровича и улыбался в свою рыжую округлую бороду. От него припахивало дымком; руки у связного огрубевшие, они были в коричневых и черных пятнах: видно, он имел дело с кузницей и железом.
— В Шелонске жить не довелось? — спросил Петр Петрович у связного, когда тот, потирая руки, усаживался за стол.
— Нет, — ответил связной, пряча улыбку в бороду.
— Знакомое лицо, — сказал Калачников.
— Бог сотворил людей по своему образу и подобию.
— Но сколько людей — столько и лиц! — возразил Петр Петрович.
— Ни я, ни вы, Петр Петрович, всех людей на земле не выстраивали. Наверняка оказались бы и похожие. Вот немцы. Похоже, что у всех у них одно лицо — подлое!
— Я сам так думал, — проговорил Калачников, натягивая на стол сморщенную салфетку. — А вот сегодня побеседовал с одним немцем и подумал: нет, не все они одинаковы.
— Что же он говорил, чем покорил вас, Петр Петрович?
Калачников слегка приподнял плечи и медленно опустил их.
— Покорить не покорил, но заставил усомниться в моих первоначальных предположениях, что все немцы стали подлецами, — ответил Петр Петрович. — Трезвые мысли высказывал, о поражении фашистской Германии думает.
— Быть может, провокатор?
— Я слушал. Говорил в основном он. Между прочим, немец намекал на то, что в Шелонск надо забросить побольше антифашистской литературы.
— А для чего побольше? Гарнизон в Шелонске незначительный!
— Слышал он, что командование немецкой армии собирается прислать в Шелонск на отдых эсэсовскую дивизию, вот…
Гость нетерпеливо перебил:
— Что вы говорите? Целую эсэсовскую дивизию?
— За что купил, за то и продаю… Так вот для них Отто, солдат этот, и желает антифашистской литературы.
— Эсэсовская дивизия, вот оно что! Это хорошо… — начал связной.
— Да чего же тут хорошего? — удивился Калачников и даже привстал. — Эсэсовцы в Шелонске — это плохо, дорогуша, очень плохо! Лучше, когда их нет!
— Это правда, — согласился связной. — Я имел в виду другое, Петр Петрович… Да, вот листовки… Просвещать эсэсовцев, конечно, нужно, но лучшая для них наука — битье. Мертвые эсэсовцы не способны на зло. — Знакомый голос у вас! — Петр Петрович долго и пристально рассматривал гостя. — Где-то я вас видел…
— Мало ли где человек с человеком может встретиться!
— Вот что, дорогуша, — нетерпеливо теребя хохолок седых волос на голове, начал Калачников, — просил меня товарищ Огнев за одного пленного. Тут он, у меня. Красноармеец Александр Иванович Щеголев, называет себя Сашок…
— Сашок? — перебил связной.
— Да, да, Сашок, — подтвердил Петр Петрович. — А вы его знаете? Я могу пригласить.
— Знать я его не знаю, но слышал о нем, — ответил связной. А после небольшой паузы добавил: — Нет, пока не надо с ним встреч, потом. Как он выглядит, как настроен?
Петр Петрович рассказал все, что знал о Щеголеве.
— Берегите его, Петр Петрович, это особая к вам просьба. Всех берегите!
— Да уж постараюсь. А паренек он славный, с первого дня мне приглянулся… Так вот об этих самых эсэсовцах. Где же найдутся такие силы, чтобы разбить в Шелонске целую дивизию?
— Надо еще узнать, что это за дивизия. Если из тыла, то, как говорят военные, полнокровная, а если с фронта — от нее остались рожки да ножки. Тогда здесь, в Шелонске, начнется формирование дивизии заново. В Германии есть еще и живые немцы.