Иван Кудинов – Переворот (страница 8)

— Да ведь так и заблудиться можно, — вслух он сказал. И не услышал собственного голоса.

Год восемнадцатый, завершая свой круг, подходил к концу. Только память могла вернуть к его началу — как возвращаются к истоку большой реки, чтобы увидеть, понять и во всей полноте представить величие и силу могучего течения…

3

Было начало марта одна тысяча девятьсот восемнадцатого года — первого месяца весны.

Возвращался на родину, в прикатунское село Безменово, балтийский матрос Степан Огородников. Пять лет без малого не был он дома. Позади, как в тумане, остались Либава, Кронштадт, Питер… Позади — война, Февральская, а затем Октябрьская революция. «Вся власть Советам, а земля — крестьянам!» — вот с чем возвращался домой Степан Огородников.

Эшелон, под завязку набитый фронтовиками, пересек пол-России, отсчитав не одну тысячу верст, и прибыл, наконец, в Новониколаевск. Здесь надо было менять курс: эшелон уходил дальше, на восток, а Степану предстояло двигаться на юг, до Бийска, а уж оттуда… оттуда рукой подать и до Безменова. Нетерпение овладело Степаном — такой желанной и близкой была встреча с родными. Остаток пути он готов был отшагать пешком. Ничто, казалось, не могло теперь остановить его, задержать, никакие препятствия.

Едва поезд остановился, приткнувшись к дощатой платформе, Степан спрыгнул с подножки и невольно зажмурился. Мартовское солнце светило вовсю, хотя утренний морозец еще держался. Свежий воздух покалывал и холодил в горле. Степан застегнул бушлат на все пуговицы, поправил вещмешок за спиной и улыбнулся: «Стоп, машина! Отвоевались. Баста!»

А из вагонов хлынул и разом захлестнул перрон буйный прибой серошинельной братвы — шум, гам, смех, веселая перебранка… Кто-то громко выкрикивал:

— Эй, братцы, кому на Бийск — подходи! Бийские есть?

Около этого крикуна, маленького, коренастого солдата в обмотках и с котелком на боку, собралось уже человек двадцать, когда подошел и присоединился к ним Степан Огородников. Лицо солдата было веснушчатое, улыбчивое, солдат подмигнул Степану как давно знакомому.

— Во! Теперя полный ажур: пехота здесь, пушкари имеются, флотские прибыли… Смирна-а! — гаркнул с дурашливой веселостью. — На первый — второй рассчитайсь… Отставить! Сам рядовой.

Подошло еще несколько человек. И веснушчатый солдат, добровольно взявший на себя командование, деловито распоряжался:

— Перво-наперво надо разведать: когда на Бийск будет поезд.

— На Бийск? — удивился Степан. — Какой поезд?

— Железный, с трубой, а из трубы дым в небо… — сказал солдат.

— Когда я уезжал — никаких вроде поездов не было.

— А когда ты уезжал?

— В тринадцатом.

— Ха, в тринадцатом… А сейчас какой? — подмигнул солдат и засмеялся, показав частокол желтоватых, прокуренных зубов. — То-то и есть, что восемнадцатый! Или ты и вправду не знаешь, что железку до Бийска провели? Во, флотский, довоевался!

Пошли узнавать насчет поезда. Оказалось, поезд на Бийск отправляется через полчаса, стоит уже на первом пути, и чумазый и длиннотрубый паровозик вовсю разводит нары. Однако вагоны были переполнены — не только что яблоку, зернышку негде упасть. Попытались фронтовики штурмом взять товарные вагоны, прицепленные в хвосте но и те были забиты грузами до отказа. Что делать? Кинулись к дежурному: подавай вагоны! Но тот и слушать не хотел: «Где ж я их возьму? Нет вагонов». Кто-то вознамерился взять его за грудки, припугнуть — не поимело действия.

— Да вы хоть в доску разбейтесь, хоть на кресте меня распните, — выстанывал дежурный, — а толку не будет. Нету вагонов. Русским языком говорю: не-ту! Через два дня уедете.

— Да ты что, дядя, в своем уме? Два дня сидеть!.. Дежурный тоже вскинулся:

— А ты не суй, не суй мне под нос кулаки. А то я и сам могу… Много вас нынче развелось таких нетерпеливых.

— Как это… развелось? — спросил Степан. Дежурный взглянул на него и сбавил на полтона:

— Нету вагонов — и точка. Освободите помещение.

— Работнички… туды вашу мать! Да у вас тут и не пахнет Советской властью. Ишь, спаситель нашелся… на кресте его распните. Пошли, братцы! Чего тут с ним канителиться…

Вышли. А следом какой-то парень, железнодорожник, с фанерным сундучком, тронул Степана за руку:

— Слышь, матрос, могу дельный совет дать.

— Давай, коли дельный.

— Во-он там, — махнул рукой парень, — в тупике стоит вагон. Теплушечка. Колеса целы, дверь на месте… Остальное, ежели с мозгами, сами докумекаете.

Сказал и пошел вдоль состава. А тут и кумекать нечего — все ясно. Степан облегченно засмеялся и крикнул вдогонку парню:

— Спасибо, браток! Докумекаем. — И обернулся к оторопевшим солдатам. — За мной, окопники! На абордаж!..

И первым заспешил, побежал мимо пыхтевшего паровичка, мимо водокачки, вытянувшей свой хобот, через рельсы, по шпалам, увлекая за собой остальных.

— Живее, товарищи, живее! Надо успеть, пока поезд не ушел.

И как-то так вышло, что с этой минуты командование перешло к Степану, чему веснушчатый солдат не препятствовал, а даже напротив — охотно уступил первенство.

Потом дружно, всем гамузом навалились, столкнули вагон и покатили в сторону вокзала… Дежурный подоспел, когда теплушка уже была прицеплена к составу.

— Назад! Назад! — размахивал руками дежурный. Кто вам дозволил самовольством заниматься?

— Революционная необходимость, — ответил Степан.

— Анархисты вы, а не революционеры. А ну отцепляй!

Степан не шелохнулся. Остальные плотно стояли за ним. Дежурный побледнел и тихо, со сдержанной яростью, повторил:

— Кому говорят — отцепляй! Или я вызову наряд…

— А вот этого не хочешь? — повертел Степан перед носом дежурного увесистым кулаком. — Кого решил пугать… фронтовиков, окопников? — Голос его накалялся, накалялся, как металл в горне, и вспыхнул, зазвенел угрожающе. — А ну табань отсюда! И на носу себе заруби: мы кровью заплатили за это право… и за этот вагон. Да поезд, смотри, не задерживай! — крикнул вдогонку. — Революция должна двигаться вперед, а не стоять по тупикам…

Так и отстояли вагон. И вздохнули облегченно, когда прозвенел станционный колокол и поезд тронулся наконец. Мелькнуло и отодвинулось, точно растаяло, сердитое лицо дежурного, проплыл и откатился назад вокзал, понеслись, все ускоряя и ускоряя бег, станционные, городские строения, оглушающе, как весенний гром, прогрохотал железный мост через Иню. и густой сумрачный лес, как бы рассеченный надвое, рванулся навстречу, наполняясь протяжным и низким гулом.

Степану повезло в Бийске: едва он вышел на привокзальную площадь, как увидел подводу, которая уже разворачивалась, еще минута — и он бы ее упустил. Степан окликнул ездового, рыжебородого мужика в огромном тулупе:

— Эй, земляк, далеко курс держишь?

Мужик, стоя в санях на коленях, неловко повернул голову:

— Чего-о?

— Едешь, говорю, далеко?

— А тебе куда?

— В Безменово.

Мужик натянул вожжи, придержав лошадь:

— А я в Шубинку. Попутно, стало быть. Садись, подвезу. — Оглядел Степана с веселым любопытством, поинтересовался, когда отъехали немного: — Отвоевался ка-быть… домой?

— Если с одной стороны, — подмигнул Степан, — считай, что отвоевался. А с другой… Поглядим.

— А чего глядеть? Хватит, поди, — сказал мужик. — Царь затевал войну, дак его и самого теперь нету — скинули. И с немцами, сказывают, замиренье вышло… Или ненадолго?

— Поглядим, — повторил Степан. — Царя скинули — это верно. Да много еще царских прихвостней осталось. Революция для них костью поперек горла. Ты-то сам как? — вдруг спросил, в упор поглядев на мужика. — Тоже, поди, нашим и вашим. Или не нашим и не вашим?

Мужик сердито крякнул, отводя глаза:

— А мне все одно — што поп, што батька… Кому охота, нехай грызутся… Но-о, пошевеливайся! — прикрикнул на коня, дергая вожжами.

Степан усмехнулся:

— Стало быть, не нашим и не вашим.

— Как хошь, так и понимай, — сказал мужик. — Когда двое дерутся, третий не встревай… а то ж ему, третьему, и перепадет.

— Осторожный ты, как я погляжу. Ну, ну…

— Вот тебе и ну, каральки гну! — рассердился мужик и хлестнул вожжами коня, тот рванул от неожиданности, сани занесло на крутом раскате, и Степан, ухватившись за отводину, едва удержался.

— Ну, земляк, и горяч же ты, — засмеялся. — Обиделся? А я правду говорю: нынче такое время, когда третьего быть не должно: либо ты за революцию, за новую жизнь, либо ты против, а значит — за возврат к старому… Тогда разговор другой.

— Рассудил, как по усам развел, — хмыкнул мужик, немного успокоившись. — Сам-то ты чего ж бежишь?

— Как это бегу?