Иван Кудинов – Окраина (страница 8)

— Конечно, понимаем, — говорил отец, обнимая сына за худенькие плечи. — Коли не по душе, значит — не по душе…

Коля признательно смотрел на отца. Они выходили в сад и, не сговариваясь, направлялись в его глубину, по дорожке. Быстро темнело. Они шагали рядом, касаясь друг друга руками. Молчали, словно боясь нарушить установившееся меж ними понимание, ту внутреннюю связь, которая так радостно и горячо их сближала.

Сад был полон шорохов, звуков. Пронеслась низко над головой то ли птица, то ли летучая мышь, чуть не коснувшись крыльями. Светились, горели звезды. И волглая, отяжелевшая трава пахла спелой дыней.

— Какая прелесть наш сад! — изумленно сказал Коля, оборачиваясь к отцу и почти не видя, не различая в густеющих сумерках его лицо. — И овраг, и луг, и речка Ушайка… Я думаю, лучшего места на всем свете не сыскать. Правда, папа?

— Конечно, не сыскать, — согласился отец. — Стало быть, хорошо, что мы переехали в Томск?..

— Прекрасно! Знаешь, только одно мне непонятно: отчего люди не ценят красоту, не понимают друг друга?

Отец приостановился, удивленно спросил:

— Это ты сам так решил, насчет людей, пришел к такой мысли или от кого-то слышал?

— Сам. А что?

— Нет, нет, ничего, — улыбнулся отец. — Взрослый ты уже, можно сказать, а я и не заметил, просмотрел, как ты вырос… Что в гимназии? — вдруг он спросил, и Коля понял, что все это время, пока они шли и о чем-то говорили, отец думал об этом — вполне возможно; что отец догадывался, отчего приходил он из гимназии с синяками и в грязном вицмундире, и теперь хочет, чтобы Коля сам обо всем рассказал, во всем признался.

— В гимназии? Нормально, — с уклончивой осторожностью ответил Коля. — Занимаемся.

— Никто не обижает?

— Меня? Нет, никто…

— Ну, тогда хорошо, — сказал отец. Шелестели в воздухе падающие листья, шуршала под ногами пожухлая трава, и ночь вкрадчиво и медленно обнимала все вокруг…

— А помнишь, как мы жили в Тобольске? — спросил через минуту отец. — Да нет, вряд ли помнишь, ты же еще совсем был маленький.

Коля попытался вспомнить то время, но в памяти сохранилось лишь одно событие — длинная зимняя дорога, ослепительно белый снег и монотонно-тягучий, нескончаемый скрип полозьев…

— Мне казалось тогда, что мы едем бесконечно долго, — сказал Коля. — Еще помню: лежу под чем-то очень тяжелым, мягким и все время прошу: уберите, жарко… А кругом снег. Полозья скрипят. Кони похрапывают.

Отец удивился:

— Неужто помнишь? Это мы переезжали из Тобольска в Тюмень. Тебе было четыре года. Три дня ехали. По трем рекам: сначала по Иртышу, потом по Тоболу, а после повернули на Туру… Неужто помнишь?

Ночью Коля проснулся, лежал с открытыми глазами, глядя в темноту, прислушиваясь к странным шорохам за окном, в саду, и без всякого страха думал об Агнюшином женихе — разбойнике, который почему-то так и не появился в эту осень. Вдруг скрипнула дверь, Коля вздрогнул и затаил дыхание. Но это был не разбойник… Да и зачем бы Агнюшиному возлюбленному идти в Колину спальню?..

Пришел отец. Наклонился, поправил, одеяло, спросил:

— Не спится? Хочешь, я около тебя посижу?

Отец, наверное, думал, что Коля боится темноты и страх мешает ему уснуть. Он сел рядом, положив ладонь на Колино плечо.

— Расскажи что-нибудь, — попросил Коля, прижимаясь щекой к теплой отцовской ладони.

— Что? Ночь такая тихая, тихая, а мне не спится, — сказал отец. — Лежу и слышу, как время течет…

— Время течет? — удивился Коля.

— Да. Как река, — подтвердил отец. — Ничем не остановишь. А так хотелось бы остановить, повернуть вспять, да и начать все сызнова. Знаешь, я вот все думаю, — помолчав немного, продолжал отец. — Кем ты станешь, когда вырастешь? Какой человек выйдет из тебя? Хочу, чтобы хороший, честный, умный был и чтобы никогда не занимался делами, которыми выпало мне заниматься всю жизнь, — добавил с грустью. — По откупам. Никогда. Обещаешь?

— Обещаю, — шепотом отвечал Коля, немало удивленный и тронутый до слез отцовской откровенностью. Хотя и не понимал, почему отец недоволен собой: в городе он человек заметный, уважаемый, живут они, слава богу, в достатке… И только много лет спустя, уже будучи сам отцом, возвращаясь памятью к этим далеким и невозвратным временам, думая об отце, Ядринцев говорил: «Откупное дело тогда, конечно, не было красиво, на прямой обязанности управляющего было иметь дипломатические отношения с губернской администрацией, из которых все до последнего чиновника пользовались с откупа. В конторе, как я узнал впоследствии, были особые бухгалтерские ведомости, где под литерами стояли оклады чиновникам, начиная с губернатора; разгадка и ключ этой ведомости хранились секретно у управляющего, то есть у отца. На обязанности отца было также поддерживать добрые отношения с власть имущими. Поэтому наш дом был одним из хлебосольных, делались обеды, вечера. Все чины, начиная с частных приставов, посещали наш дом. Отец, конечно, был не особенно высокого мнения об этих гостях, получавших взятки. Сам он был по натуре личность честная. Ни один хозяйский грош при миллионных оборотах у него не пропадал… В бумагах отца я нашел записки и заметки, из которых видно было, как он тяготился своей обязанностью, насколько они расходились с его нравственными убеждениями… Но выбора не было. Он шел с писцов и конторщиков по одной дороге, ремесло его было конторское, и другого он не знал. Ничто не трогало тогда жизни и не было ничего, что бы могло толкнуть его к другой профессии, да и какую он мог выбрать? В записках его сквозили какие-то, однако, философские и, может быть, гражданские размышления, раздумья. Он видел, что здесь лежит какая-то организация, какая-то фатальная связь, все в гармонии, в соглашении — нажива откупная, золотопромышленное дело, чиновная корпорация… Он — простое колесо, орудие этого механизма, посредник. Он ничего не может поделать против этой силы. Помню эти буквальные выражения в записках, писанных карандашом. Ясно, что внутренняя нравственная борьба была доступна и тогдашнему поколению. По способностям, по уму и, пожалуй, по честности мой отец стоял выше других… Несмотря на отсутствие воспитания, он был любознателен и постоянно читал». И естественно, было стремление Михаила Яковлевича — дать приличное образование детям. Он и жене как-то признавался: «Ах, как глупо, глупо все вокруг… Неужто ты не видишь? Феша, милая, одна просьба к тебе: если со мною что-нибудь случится, детей непременно учи. А Колю назначь в университет». Февронья Васильевна пугалась, возражала поспешно: «Господи, да что с тобой может случиться?» Михаил Яковлевич был спокоен внешне, даже суров: «Мало ли что. Помни мой наказ».

Михаил Яковлевич все чаще склонялся к мысли: жизнь прожита хоть и не впустую, но многое бы он отдал за то, чтобы начать все сначала — и по-новому. Отец его, пермский обыватель, мужик расторопный и неглупый, выбился в свое время в купеческое сословие и сыну завещал: «Делом занимайся, слов попусту не роняй». Но дело делу рознь. Михаил Яковлевич уехал из Перми в Сибирь. Он слыл человеком практичным и умным в деле, но ни разу за долгие годы службы у сибирских золотопромышленников не покривил душой; Базилевский как-то даже посмеялся: «Михаил Яковлевич, неужто тебе никогда не хотелось затеять какую-нибудь головоломную авантюру да отхватить добрый куш? Этак с полмиллиончика!..» Нет, ему такое и в голову не приходило. Но куда он мог приспособить свою честность, если каждодневно был связан с делами, требующими не только практической сметки, но хитрости, изворотливости, лукавства?..

Слов попусту не роняй…

Михаил Яковлевич погладил по голове уснувшего сына, постоял еще немного и, осторожно притворив за собою дверь, вышел.

Тихая ночь окутывала дом, висела над садом и Шведской горой, над ближним и дальним лесом, который лишь угадывался в темноте, над всей Сибирью простирала свои бесшумные крылья… И все вокруг было погружено в глубокий, непробудный сон. Все, да не все!..

7

Зима началась сразу. Снегу в одну ночь навалило с аршин.

И вот уже первые санки, запряженные парой гнедых, проносятся по Магистратской, сворачивают вниз, к реке, через мост… У ворот гимназии кучер лихо осаживает коней, в повозке сидит Елена Егоровна, красивая, разрумянившаяся на морозе. И тут, словно из-под земли, появляется учитель грамматики Требушинский. Увидел Елену Егоровну, встал, опомнился и кинулся навстречу, да споткнулся — очки слетели и зарылись в снег… Гимназисты хохочут. Елена Егоровна, глядя на беспомощно барахтающегося в снегу Требушинского, сдержанно улыбается, с упреком говорит:

— Как не стыдно, молодые люди, помогите же человеку…

Несколько гимназистов, повзрослее и побойчее, кидаются к санкам, кто-то протягивает руку, но Елена Егоровна, смеясь, отстраняет ее:

— Да не мне, учителю помогите.

Никто не знает, зачем приезжала жена директора, да и пробыла она в гимназии считанные минуты, вышла вскоре в сопровождении Фортуната Петровича, села в санки и укатила — была и не было. А разговоров на целый день. И день тот вышел какой-то скомканный, суматошный, хотя внешне как будто и осталось все неизменным — своим чередом шли уроки, в обычном виде являлись на урок учителя, каждый со своими претензиями и причудами. Учитель словесности Радомский, прозванный Кокосом, как только вошел в класс, глянул коршуном, выискивая жертву, быстро подошел к съежившемуся, втянувшему голову в плечи ученику, с подозрительной ласковостью спросил: