Иван Кудинов – Окраина (страница 56)

Наконец и гонорар пришел. И, как часто бывает, сразу отовсюду — не было ни гроша, да вдруг алтын! И письмо получено (нет, не письмо, а гром с ясного неба), которому Ядринцев обрадовался больше, чем всем взятым вместе гонорарам. Подумать только: письмо от Потанина! Первое почти за четыре года ссылки.

«Николай Михайлович, слыхали ли Вы о городе Никольске Вологодской губернии? Вероятно, нет. А вот это именно тот самый город, куда я переселился нынешней осенью из Свеаборга. Итак, пишите: в город Никольск, Вологодской губ., Г. Н. Потанину. Передайте мой поклон Серафиму Серафимовичу. Чтобы сразу определить свою настоящую обстановку, я лучше всего сделаю, если сравню Никольск с одним из известных Вам городов. Но и это трудно сделать, ибо Никольск хуже и беднее даже, чем Колывань. Можете теперь судить об условиях для умственной работы. Кроме литературного труда, здесь нечем жить. Но не знаю, как прицепиться к литературе. Остается сделаться компилятором, но что компилировать и где достать первый источник? Надеюсь понемногу устроиться…»

Ядринцев прочитал письмо прямо-таки взахлеб, перечитал еще дважды, сунул в карман и помчался к Шашкову. Даже пальто забыл надеть. Солнце. Теплынь. Весна. В ушах звенит. Душа ликует: «Ну, братцы мои, все-таки есть Бог на небе, а Человек — на земле. Есть! И не спорьте со мной…»

6

В тот же день Ядринцев написал ответ:

«Добрый, добрый друг мой, Григорий Николаевич, наконец-то мы опять свиделись, хотя и заочно… Это дороже всего. Я знаю, вы крепки, но года, может быть, тяжелой жизни не могли не положить печать и на ваше здоровье. Не знаю, каков климат в Никольске; у нас в Шенкурске он довольно здоров. Это самый южный округ Архангельской губернии. Но растительность, боже мой, что за растительность! Только хвои на песчаной почве. Лишь только вырубить немного лес, как все заносит песком. С вырубкой лесов это будет пустыня; хлеб родится туго и почва требует громадного унавоживания; огурцы — редкость. Сравнивая по географическим условиям, — это Архангельская Швейцария хуже Пелыма по строениям. В нем 900 убогих и нищенствующих жителей с 2–3 купцами. Есть училище и библиотека. Кроме того, мы сами выписываем многие журналы и в этом отношении обеспечены — «Вестник Европы», «Отечественные записки», «Дело», «Петербургские Ведомости», «Новое Время», «Беседа», «Сияние», «Искра», «Неделя»…

С тюремным и ссыльным вопросом я поканчиваю дело. Уже давно у меня копится и разрабатывается материал по истории европейской провинции. Провинция и ее судьба в Европе и Америке — тема любопытная.

Щукин, как слышали, вероятно, напоследок сделал одну умную вещь: он умер. Шайтанов женился на мещанке в Пинеге, изобретает какую-то водку, завел трактир и учит жену на фортепьянах… И мы здесь сыграли свадьбу: Шашков женился. А мы что с вами, друг?

Не забудьте написать, каково было ваше положение во время нашей разлуки. Читали ли вы, были ли книги? Не хворали ли? Все, все сообщите.

Я хотел спросить вас, друг мой, в чем вы нуждаетесь покуда для устройства, но так как вы всегда увильнете от ответа, то позабочусь сам и ныне же закуплю вам на белье. Деньги тоже будут высылаться. Нечего тут толковать. Мы ведь теперь богачи».

Недели через две пришло второе письмо.

«От всех Ваших статей-проектов я в восхищении, — радовался за друга Потанин. — Желал бы соревноваться с Вами и соперничать. Предполагаю, что Вы богаты данными. Пришлите мне список книг о Востоке, какие имеете, и о колониальной политике.

Об образе моей жизни в Свеаборге не хотелось бы писать, но вкратце постараюсь удовлетворить Ваше требование. Первые полтора года работал на площадях, бил молотком щебень, возил таратайки с камнем, колол лед, пилил дрова, пел «Дубинушку», сиживал в гребях и пр. Наконец начальство в виде улучшения моего положения назначило меня в собакобои, и целое лето я был собачьим Аттилой и ужас насаждал в собачьи сердца. Потом меня повысили — в дровораздаватели, потом в огородники… Кормили нас овсом, что и прилично было для животных, возивших таратайки…

Как это Вы устроили, что все трое собрались вместе? Как бы я желал быть с Вами… и порыться в Вашем портфеле, как я это делывал в Томске».

Ядринцев долго бродил в этот вечер по кривым улочкам Шенкурска, с грустью отмечая, что за четыре года так и не смог привыкнуть к этому городку. И хотя многих тут знал и его многие знали, чувствовал он себя чужим, посторонним. Нынче исполнилось ему тридцать. Полжизни, а может, и больше — позади. А что он успел? Жил будущим, а будущее незаметно становилось прошлым… Он даже семьи не успел завести. И кто знает, сумеет ли теперь, на четвертом десятке жизни? Милая, славная Катенька Корчуганова, как сообщали друзья, не дождалась его и вышла замуж за чиновника особых поручений… Ну что ж, вины тут нет ни на ком — виною всему время, с ним не поспоришь, оно неумолимо. И не считаться с этим нельзя.

А недавно он получил письмо из Нижнего — от Аделаиды Федоровны Барковой. Кто она, эта Баркова? Ядринцев терялся в догадках: «Обращаюсь к вам с просьбой по поручению редактора «Волжско-Камской газеты…» Сама по себе просьба была незначительной, пустяковой — сообщить перечень своих статей, опубликованных в петербургских журналах, — и не составляла никакой для него сложности: он тотчас ответил незнакомой корреспондентке. Судя по всему, она была сотрудницей газеты. «Обращаюсь к вам… по поручению редактора». Странно было только одно: редактор обычно со всеми просьбами обращался к Ядринцеву сам или делал это через Потанина, который в свое время и связал его с этой газетой, способствуя публикации многих его материалов. И вдруг Аделаида Федоровна Баркова. Кто она, какая из себя?

Ядринцев старался вообразить, мысленно нарисовать портрет Аделаиды Федоровны… Ждал от нее новых писем. И, уже вовсе никуда не годно, хотел, чтобы она оказалась молодой и красивой… Зачем? Ах, Ядринцев, Ядринцев, мало тебе печальных уроков! — пытался образумить себя. И вот приходит второе письмо, из которого он узнает, что Аделаида Федоровна лишь год назад окончила гимназию, а нынешним летом собирается вместе с матерью переехать в Петербург и поступить на педагогические курсы…

Ядринцев подошел к своему дому уже в сумерках. Хозяйка стояла за воротами и громко, с передышками — крикнет и прислушается — звала опять где-то заигравшегося допоздна сына:

— Ващка-а, иди домой! Змей подколодный, — тихо, как бы только для себя, добавляла и снова принималась звать, улещивать: — Ващка-а, иди чай со шлащтями пи-ить!..

Ядринцев, улыбаясь, шел на голос, будто это его звали, ему обещали сласти, без которых трудно прожить человеку. Он шел торопливо, охваченный странным, непонятным волнением, а мягкий, певучий голос все звал и звал…

7

Шашков хлопотал о свободе. Григорий Евлампиевич Благосветлов, редактор «Дела», глубоко ценивший Серафима, принимал в этом живое участие, обратясь к протекции знатных петербургских барынь. И то сказать: хочешь положительного решения — обращайся прежде не к министру, а к его жене!..

Ядринцев ежедневно теперь навещал Шашкова. Справлялся:

— Ну что, какие новости?

Шашков беспомощно разводил руками:

— Вот жду…

Он похудел за последние дни еще больше, осунулся, тонкая шея торчала из воротника.

— Ничего, ничего, все образуется, — подбадривал Ядринцев. — Коли сам Благос взялся за дело, толк будет.

Шашков сдержанно улыбался.

— И я надеюсь. Послушай, Николай Михайлович, а что же ты… отчего не хлопочешь?

— Безнадежное дело, — хитро посмеивался Ядринцев. — Дама сердца моего живет далеко, боюсь, не составит протекции… Да и полно об этом, должен же кто-то из нас быть первым. Потанин вон пишет: чем больше выйдет на свободу наших товарищей, тем легче будет освободиться остальным. Правильно! Лиха беда начало. А все ж таки завидую я тебе, Серафим Серафимыч, скоро ты будешь в Нижнем… Твердо решил там остановиться?

— Пока поживу.

— Правильно. Такая газета под боком!.. Да тебе там цены не будет. А может, стоит сразу в Петербург махнуть?

— Да нет, поеду в Нижний… Оттуда ближе до Сибири, — улыбнулся мягкой своей, застенчивой улыбкой. — Да и рано об этом говорить… Делим шкуру не убитого медведя.

— Ну, охотники-то мы искусные, — пошутил Ядринцев. — Добудем медведя, и не одного. Не сомневайся. Главное, как только устроишься, дай знать о себе. А мы тебя не подведем. Громыхнем всеми сибирскими пушками через «Камско-Волжскую газету» так, что до Петербурга эхо докатится!..

— Эхо-то уже докатилось…

— Ну, то было только начало — цветочки, как говорят. А ягодки еще впереди. Эх, Серафим Серафимыч, нам бы свою, сибирскую газету! Вот бы развернулись…

— Что ж, будет и своя, придет время.

— Придет время… Ждать, когда оно придет? А тем временем наши землекабальники приберут к рукам не только Запад, но и весь Восток… Слава богу, Маркс громыхнул уже по их капиталу своим «Капиталом». Да ведь и нам сидеть сложа руки негоже. Не ждать, когда это время придет, а самим надо идти…

— Разве мы не идем?

— Идем. Идем… — повторил Ядринцев и погрустнел. — Да уж очень медленно, с остановками идем.

— Стало быть, неизбежны остановки. Ничего не поделаешь, — сказал Шашков, помедлив, спросил: — Послушай, а почему бы тебе не попросить графа Соллогуба, чтобы он походатайствовал?..