Иван Кудинов – Окраина (страница 22)

— Сядь, Серафим, успокойся, — ласково он тронул Шашкова за плечо. Но Шашков не мог успокоиться.

— Неслыханно, это неслыханно! Царь поднимает руку на мужика; отец, — усмехнулся он горько, — убивает сына… Позор!..

Пришло еще несколько студентов. «Келья» профессора гудела ульем. Прибежал маленький, энергичный «духовник» Яхонтов. На него все воззрились: Яхонтов ездил в эти дни к больной матери, жившей неподалеку от Бездны, верстах в семи, и оказался случайным свидетелем бездненской трагедии… Среди погибших было у него немало знакомых. Знал он и Антона Петрова, бездненского «фанатика», смутившего мужиков своим толкованием воли… Когда в начале марта был обнародован царский указ, вздох разочарования вырвался у крестьян: им давали «волю», но не давали земли. А крестьянин без земли — хуже невольника. Возникло недоумение, а потом ропот. «Воля» занимала четыреста страниц убористого текста, целый том, написанный языком витиеватым, непонятным народу. Появились толкователи, которые искренне пытались докопаться до сути, отыскать среди множества пустых фраз истину. Таким толкователем объявился и Антон Петров, белокурый, голубоглазый и простодушный грамотей; он обнаружил в «положении» суть: царь собственноручно начертал «быть посему», якобы имея в виду дать крестьянам и землю, и волю. И Антон Петров всем говорил: «Есть, мужики, воля, вот она! — тыкал пальцем в текст. — Тут все сказано, как надобно. Государь собственноручно начертал: быть посему. А помещики хотят скрыть это от нас, невыгодно им давать нам и землю, и волю…»

Мужики просили Антона еще и еще раз истолковать им волю, и он охотно истолковывал, объяснял.

О бездненском «толкователе» донесли исправнику. Исправник тотчас послал наряд, приказав арестовать смутьяна. Однако бездненцы укрыли Антона. Тогда исправник явился сам. Безуспешно. Видя, что положение серьезное, исправник лично доложил о случившемся генерал-губернатору. Генерал Козлянинов спросил:

— Как вооружены мужики?

— Иконами, главным образом, — ответил исправник. Генерал поморщился, сердито сказав:

— Иконы, полагаю, у них не стреляют?

— Кто его знает, — пожал плечами исправник. — Они, ваше высокопревосходительство, мужики-то, уверовали в то, что-де положение о воле не в том виде им преподносят, каким его государь повелел обнародовать… Обман ищут. А Петров Антон подстрекает.

— Россия на вере держится, — сказал генерал Козлянинов. — А войско в Бездну послать не мешает. Для острастки.

Была ранняя весна. Земля томилась под солнышком, исходя теплым паром, ждала своего пахаря. Высокие облака неслись по небу, воздух дрожал от птичьего грая.

И вздрогнул потом от выстрелов…

— Ну вот, свершилось! — воскликнул Яхонтов, едва переступив порог профессорской «кельи». На него воззрились все, нетерпеливо спрашивали:

— Что там, как было?

Яхонтов сел, опустив руки.

— Страшно было, — сказал. — Безоружных людей в крови потопили. Мужики падали, как снопы от ветра, а их в упор, в упор стреляли… Убитые лежали вповал, и граф Апраксин шагал прямо через трупы… Убили и Антона Петрова. — Поднял он голову, поглядел на товарищей. — Повесили Антония в Спасске на глазах у народа… За что? — Он задохнулся от негодования и горя, переполнявшего душу, и наклонил голову, закрыв руками пылающее лицо. Сказал через минуту насмешливо-горько. — Просите — и дано будет. Ищите — и найдете. Стучите — и отворят вам… Отворили! Куда же дальше-то идти, а, куда? — Никто его не перебивал, слушали молча. Он жестко спросил: — Есть ли на земле такой человек, который сыну своему, когда он попросит хлеба, подал бы камень? И можно ли такого человека назвать отцом?..

— Анафеме предать такого отца!

— Послушайте, — внятно и тихо сказал Шашков, — надо отслужить панихиду по убиенным. Как вы на это смотрите?

— И ты еще спрашиваешь! — возмутился Яхонтов и повернулся к Щапову. — Афанасий Прокофьевич, это наш долг, и я готов сделать все, что в моих силах. Афанасий Прокофьевич…

— Спасибо, Яхонтов, — кивнул Щапов и повторил: — Спасибо, друзья! И я готов тоже сделать все возможное. Давайте только условимся: когда и где? Сами понимаете, что вопрос этот немаловажный.

— Откладывать нельзя, — сказал Шашков. — И отслужить панихиду надлежало бы в соборе, да, всякому ясно, что в соборе-то скорее закатят ектению во здравие палачей… Где же тогда?

— А в кладбищенской церкви, — предложил Яхонтов. — Настоятелем там отец Бальбуциновский, я его хорошо знаю. В первое воскресенье и отслужим.

— Да ведь первое воскресенье — завтра.

— Вот завтра и отслужим.

На другой день, после вечерни, в Куртинской кладбищенской церкви была совершена панихида по расстрелянным бездненским крестьянам. Народу собралось сотни три, студенты университета и духовной академии. Было тесно, душно, трескуче горели в паникадилах свечи, кроваво-багровые отблески трепетали на святых ликах, смотревших мученическими глазами с какой-то недосягаемой высоты…

Служба совершалась торжественно, двумя священниками — настоятелем Бальбуциновский и первокурсником духовной академии Яхонтовым. Царские врата были распахнуты, и могильным холодом обдавало собравшихся. Яхонтов стоял рядом с Бальбуциновский, маленький, с бледным одухотворенным, полным пророческой страсти лицом. Студенческий хор спел панихиду. И взволнованный, охваченный лихорадочным ознобом Щапов поднялся на амвон; широкоплечая, громадная фигура его на фоне освещенного, точно пылающего иконостаса выглядела внушительно.

— Други! — сказал он, выдержал паузу, полную печальной возвышенности, и продолжал: — Други, нечеловеколюбиво убиенные, мы вас помним! И говорим сегодня: сам Христос завещал народу равенство и братство, искупительную свободу… Но где они, эти равенство и братство, где свобода? — Он перевел дух, и голос его еще какое-то время звучал в гулком пространстве, отдаваясь эхом. — Среди забитого безграмотностью, бесправного российского народа немало появлялось мнимых Христов, которые возвещали освобождение от рабского своего, страдальческого положения. Эти мнимые Христы с половины XVIII века стали называть себя пророками, искупителями народа, будучи душой и плотью связанными со своим народом… Они были не только пророки, но и кровные его сыны. И вот явился новый пророк, толкователь истины, бездненский крестьянин… Он возвещал свободу, за что и поплатился жизнью. И повлек за собою много жертв, братьев своих по духу и по несчастью. В чем их вина? Только лишь в том, что ограниченное государственное положение оказалось им недоступным? Только лишь потому, что они хотели жить по-человечески? — гремел голос Щапова, дрожало пламя свечей, и запах тающего воска наполнял воздух. — Мир праху вашему, бедные страдальцы, и вечная вам память! Да успокоит господь ваши невинные, светлые души. И да здравствует свобода, даруемая вашим живым собратьям!..

Трудно было сдержать слезы, и многие плакали. Расходились большими группами. Много было сказано в этот вечер горячих, клятвенных слов. А город жил своей привычной и нерушимой, казалось, жизнью: светились окна благородного собрания, играл духовой оркестр, давали воскресное представление в театре…

— Мир не содрогнулся, — грустно сказал Щапов провожавшим его Шашкову и Яхонтову. — И все-таки есть люди, в этом я сегодня воочию убедился, есть силы, которые способны разбудить этот сонный, этот равнодушный мир…

Назавтра известие о панихиде в Куртинской церкви дошло до военного губернатора, мигом облетело весь город. Генерал Козлянинов немедленно и «весьма секретно» телеграфировал министру внутренних дел. Уведомили Синод, шефа жандармов. Телеграмма вызвала смятение в Петербурге — нет, не расстрел почти сотни невинных крестьян апраксинской гвардией обеспокоил правительственные верхи, а скромная панихида в кладбищенской церкви… Доложили царю. Александр, мучившийся накануне животом (государь страдал хроническими запорами), бледный, осунувшийся, с синеватой отечностью под глазами, внешне спокойно выслушал доклад, уточнил кое-какие детали, в частности, его заинтересовало содержание речи профессора Щапова. Однако этого не знали, и царь, нахмурившись, сердито сказал:

— Так узнайте! В чем дело?

Телеграфировали в Казань. Оттуда сообщили: архиепископ требовал речь, Щапов отказался дать; жандармы тоже не дознались. «Ждем дальнейших указаний». Обер-прокурор Синода Толстой проявил весьма завидную оперативность: во второй половине апреля для производства следствия в Казань отправился обер-секретарь Синода Олферьев, по пути заехавший в Москву, где получил подкрепление в лице представителя духовенства. Митрополит Филарет, обеспокоенный случившимся, отрядил для столь важной миссии давнего своего приверженца настоятеля Даниловского монастыря Иакова, снабдив его вопросником, состоящим из сорока пунктов.

Царь, в свою очередь, не удовлетворился предпринятыми мерами и велел направить в Казань генерал-адъютанта Бибикова. Последний уже через несколько дней имел беседу с попечителем Казанского университета князем Вяземским, интересовался личностью Щапова, его отношениями со студентами, содержанием его лекций по истории… Сказал, что Щапова следует немедленно арестовать. Вяземский воскликнул:

— Ни в коем случае! Нельзя этого делать.

Бибиков удивился: