Иван Крузенштерн – 9 граммов свинца (страница 20)

– Братцы… – голос Карбышева дрогнул, но не сломался. – Я не буду врать. Мне осталось мало. Но вам – нет.

Кто-то в толпе сглотнул. Кто-то перекрестился. А кто-то усмехнулся.

– Вы думаете, мы строим оружие для войны? Нет. Мы строим его для правды. Чтобы один день – один чёртов день! – нацисты поняли, что мы не простили. Ни Москвы. Ни Ленинграда. Ни детей, которых сожгли в их концлагерях.

Молчание. Слышно было только гудение вентиляции.

– Поэтому, – Карбышев выпрямился, – если скоро я умру – вы не останавливайтесь. Если Омск падёт – вы прячьте чертежи. Если немцы или кто-то ещё придёт – вы берёте винтовки и стреляете. Пока можете дышать. Пока можете держать оружие.

Тишина. Потом – один хлопок. Другой. Третий. И вдруг – грохот аплодисментов, крики, слёзы.

Карбышев слез с ящика, отдышался и повернулся к нам:

– Теперь вы поняли? Это не я держу Лигу. И не вы. Это они. – говорил он.

Мы молча шли обратно. Сахаровский кусал губу. Язов стиснул зубы. Лазаренко смотрел под ноги. А Карбышев… Карбышев улыбался.

– Скоро, – уверенно сказал он, – скоро мы начинаем "Великий Суд". С немцами или без немцев. Со мной или без меня.

С того момента я решил остаться при Карбышеве в больнице, как и лейтенант Сергей Дежнёв.

Дневник следователя Марка Шестаковича

16.08.1962

Я провёл много дней с Дмитрием Михайловичем. Мне и молодому Сергею он высказывал очень многое… все свои печали и боли, о которых я не осмелюсь рассказать даже в своём личном дневнике. Пока товарищ Дмитрий Михайлович ещё держится, но уже встаёт с кровати раз в день, чтобы прогуляться.

Карбышев недавно начал чаще думать о днях, когда зарождалась Чёрная Лига. Возможно, потому что он знал, что дело идёт к концу – для него-то уж точно. Он улыбнулся при мысли об этих ранних днях, когда его видение было таким ясным, а путь к национальному искуплению казался таким очевидным. Он был вне себя от радости, когда множество его офицеров и старых товарищей решили записаться добровольцами в Лигу и помочь ему спасти Родину. Если бы только они остались верны своей клятве и не сбились с истинного пути Возможно, они просто скрывали от него свой цинизм и всегда планировали использовать Лигу как средство личного обогащения и усиления. Старый генерал молился, чтобы это было неправдой. Он не хотел признавать, что такое множество его старых друзей всегда были такими коррумпированными и властолюбивыми. Но с другой стороны, если их такими сделала Лига, разве это лучше?

Он вчера говорил с генералом Хархардиным о растущей коррупции в рядах Лиги и что с этим можно сделать. Как всегда, когда он говорил об этом с Александром, ему мягко намекали на то, что он раздувает из мухи слона, в то время, когда есть более важные задачи, на которых следует сосредоточиться. Он не набрался достаточной храбрости, чтобы сказать Александру, что ему известно о том, что он ворует деньги из бюджета ради своих частных проектов, как и Валухин, как и Сахаровский… Но даже если бы он это и сказал, это ничего не поменяло бы. Как и все прочие старые друзья Карбышева, Хархардин думал о нем сейчас больше как о марионетке, чем как о союзнике, думал о нём, как о подпорке для Лиги, чтобы продолжать наживаться за счёт её членов.

Карбышев вставил лист бумаги в свою печатную машинку и начал печатать очередной меморандум, в котором излагал план по искоренению коррупции в рядах Лиги. Он знал, что его проигнорируют. Все прочие могли сдаться, но не он. Его Родина нуждалась в нём, и он не бросит её, даже если все остальные сделают это. Нет покоя усталому человеку, конечно…

Дмитрий Михайлович решил вчера провести беседу с командованием Лиги на счёт коррупции, которая росла с каждым днём. Это были его последние усилия хоть что-то с этим сделать.

Скрип пружин койки раздавался особенно громко, когда Карбышев пытался перевернуться на бок. Больничная палата тонула в полумраке – лишь тусклый свет фонаря за окном выхватывал из темноты очертания стола, заваленного бумагами. Дмитрий Михайлович провел ладонью по липкому от пота лбу. Сегодня ночью снова не спалось.

На тумбочке лежала папка с докладом Дежнёва. Тонкая, но убийственная. "Недостача 47 ящиков патронов… 12 тонн угля, списанных на "испытания"… Два грузовика, якобы уничтоженных при обстреле, замечены в приграничной деревне…" Каждая строчка жгла глаза. Но хуже всего были подписи – знакомые, родные подписи его соратников. Сахаровского. Валухина. Даже Хархардина.

– Как же так? – спросил у самого себя Карбышев сжал простыню костлявыми пальцами. Они же вместе прошли Маутхаузен. Вместе создавали Лигу из пепла поражения. Разве ради этого?

За окном завыл ветер, гоняя по двору колючий снег. Карбышев вдруг ясно представил, как этот же ветер гуляет по пустым цехам подземного завода, где рабочие впроголодь собирают винтовки для "Великого Суда". Винтовки, которые кто-то уже продал налево.

Он резко потянулся к тумбочке, опрокинув пузырёк с лекарствами. Пилюли рассыпались по полу с сухим стуком.

– Хватит. Завтра же соберу их всех. Последний разговор по-хорошему. – сказал он нам с Дежнёвым, которые ни на минуту от него не отходили.

На следующий день товарищ Карбышев собрал всех генералов, в том числе и меня с Дежнёвым, Лиги в одном кабинете, в «Центре». Хархардин не появился.

– Товарищи, пожалуйста, садитесь. Я вызвал вас, чтобы обсудить сегодня очень важный вопрос и мне требуется ваше внимание! – начал он.

Карбышев сидел во главе стола, наблюдая за тем, как Сахаровский и Валухин орут друг на друга, обвиняя в коррупции, измене и десятках других преступлений. Они были в помещении не больше пяти минут и ситуация уже начала выходить из-под контроля.

– Товарищи, пожалуйста, прекратите ругаться хотя бы на секунду! – Карбышеву удалось отчаянными усилиями встать и перекричать их ругань, хотя это так утомило его, что он бессильно опустился на стул. Нехотя оба человека успокоились и повернулись к Карбышеву.

– Кто-нибудь знает, когда Хархардин намерен прийти? – спросил Карбышев, пытаясь перевести дыхание после своей вспышки.

– Он не придёт, – ответил Валухин, – он сказал, что у него важное дело, что он просит кратко сообщить ему, что мы обсуждали.

– Я сказал ему, что это важно… – расстроенно и злобно сказал Карбышев.

– Я знаю, Дмитрий Михайлович, я только пересказал его ответ. – говорил Валухин.

– Очень хорошо. Тогда я поговорю с ним позже. Мне нужно сказать всем вам о наглой фракционной борьбе, который я заметил в рядах Лиги. Недавно случилось… – начал было Карбышев, но его перебили:

– Дмитрий Михайлович, я не намерен прерывать вас, но прежде чем вы продолжите, я должен сказать кое-что, – вклинился Сахаровский, единственным человеком, ответственным за фракционную борьбу, является предатель сидящий напротив меня.

– Я предатель?! – ответил Валухин, – смелые слова с твоей стороны. Думаешь, я не знаю про твои личные "силы безопасности"?

Двое мужчин снова вернулись к своим бесконечным препирательствам. Карбышев вздохнул с отчаянием и взглянул в окно, на сад, покрытый снегом. Сегодня будет долгий день.

– Они безнадёжны… – попытался сказать Дмитрий Михайлович шёпотом, но вышло так, что услышал весь кабинет.

Тишина повисла тяжёлым саваном. Даже Сахаровский и Валухин замолчали, поражённые не голосом, а тем, что стояло за этими словами – окончательной, бесповоротной усталостью.

Дмитрий Карбышев медленно поднялся, опираясь на стол. Его тень, искажённая керосиновой лампой, захлестнула стену, будто чудовище, пробудившееся после долгого сна.

– Вы забыли, – его шёпот был страшнее крика, – что каждый украденный патрон – это пуля, которой не хватит солдату на фронте. Каждый мешок угля – это день, когда завод простаивает. Вы грабите не казну… – он сделал шаг вперед, и оба генерала невольно отпрянули, – вы грабите Россию. В последний раз.

Валухин попытался что-то сказать, но Карбышев уже повернулся к окну. В отражении стёкол они увидели его лицо – не гневное, а страшно спокойное.

– Товарищ Дежнёв, – позвал Карбышев, и дверь тут же распахнулась. Молодой лейтенант, который вышел из кабинета тремя минутами ранее от нервов, вошёл с тремя бойцами из "искупительных бригад". -

– Проводите товарищей. И передайте Хархардину… что завтра я жду его к восьми. Без опозданий. – спокойно командовал Карбышев.

Когда дверь закрылась за последним из них, Карбышев долго смотрел на оставшуюся на столе папку. Затем взял карандаш и на чистом листе вывел: "Приказ №255". Пальцы дрожали, но почерк оставался твёрдым – как в те дни, когда он подписывал смертные приговоры предателям в Маутхаузене.

О разговоре Карбышева с Хархардиным мы с Дежнёвым ничего не выяснили, поскольку, мы погрузились в глубокий сон после двадцати часов без него.

Дневник следователя Марка Шестаковича

18.08.1962

Сегодня Дмитрий Михайлович позвал меня и Серёжу Дежнёва в палату, закрыл дверь на ключ и сказал то, о чём я давно догадывался, но боялся услышать:

– Мне осталось мало. Месяц. Может, два. Врачи врут, но я-то чувствую. – произнёс дедушка-Карбышев.

Он говорил спокойно, будто докладывал о погоде. Дежнёв стоял, сжав кулаки, а я бессмысленно перебирал страницы блокнота, будто мог записать что-то важнее этих слов.

– Преемника нужно выбирать сейчас, пока я ещё могу гарантировать порядок, – продолжил Карбышев. – Сахаровский – хитёр, но продаст Лигу за пару ящиков коньяка. Валухин – тупой солдафон. Хархардин… – он усмехнулся, – …уже давно считает мою койку вакантной.