Иван Ковтун – Технология лжи. Нацистская антипартизанская пропаганда на оккупированных территориях СССР. 1941–1944 гг. (страница 14)
Жестокость немецких войск, по мнению З. Найтцеля и Х. Вельцера, отражала взаимосвязь ощущения фактической опасности и момента традиции, присущего германской армии. Именно эти два базовых элемента превратили жестокость в обычный и в то же время необходимый инструмент вооруженных сил[181]. Применение этого инструмента нашло свое оправдание в последней книге генерала Э. Людендорфа «Тотальная война» (1935 г.). Корректируя идеи Клаузевица, Людендорф предлагал исходить из современных условий. Политика, заявлял он, является продолжением войны, понимаемой отныне как борьба нации за выживание, в которой больше нет запрещенных приемов[182].
Поскольку в будущей войне против Советского Союза можно было использовать почти все средства, то и приказы ОКВ демонстрировали пренебрежение к устоявшимся законам и обычаям войны. Хотя международное право того времени допускало репрессии в отношении иррегулярных формирований[183], руководство вермахта пересекло в своих директивах все красные линии, отделявшие войну цивилизованного типа от жестокого истребительного похода[184]. ОКВ распространило практику суровых наказаний на гражданское население, не вовлеченное в борьбу. Офицерам действующей армии разрешили самим определять степень виновности людей, лишь заподозренных в нарушении порядка[185].
По словам историка К.-М. Мальмана, «война на уничтожение против мирного населения, военнопленных, настоящих или мнимых партизан не была судьбой, в которую скатились немцы, а была решена еще до того, как нога солдата ступила на советскую землю»[186]. Эту же точку зрения разделяет и специалист по вопросам «малой войны» Т. Рихтер, указывающий на причастность вермахта к истребительной политике. «Преступные приказы и тесное сотрудничество с СС, – пишет он, – являлись зловещими предзнаменованиями войны, и курс на уничтожение был определен до начала русской кампании»[187]. Исследователь А. Крамер утверждает, что «приказ о комиссарах и декрет о военной юрисдикции привели к беспрецедентной радикализации расово-идеологической войны на уничтожение»[188].
Стратегия Гитлера в войне против Советского Союза основывалась на представлении, что операция «Барбаросса» как высочайшее проявление блицкрига должна повергнуть Россию одним ударом, чтобы затем появилась возможность подчинить и эксплуатировать завоеванное пространство[189]. Организованное сопротивление Красной армии планировалось сломить в первых же сражениях, и дальнейшее наступление должно было превратиться в «победный марш» и «полицейскую акцию». План «Барбаросса», вопреки мнению некоторых современных специалистов[190], учитывал как неизбежное расширение фронта вооруженной борьбы по мере продвижения вермахта в глубь советской территории, так и возникновение партизанского движения[191]. Подготовив аппарат для обеспечения безопасности, куда входили охранные корпуса и комендатуры, бригады войск СС и части полиции порядка, подразделения полевой жандармерии, ГФП, полиции безопасности и СД, – немцы исходили из того, что этих сил будет достаточно, чтобы контролировать захваченную территорию[192].
Однако, несмотря на все приготовления к партизанской войне, в германских высших командных инстанциях господствовала точка зрения о быстрой нейтрализации советского сопротивления в тылу вермахта. В Генеральном штабе ОКХ, как вспоминал бывший офицер абвера и начальник Особого штаба «Россия» Б.А. Хольмстон-Смысловский, считали повстанческие действия «тактической аномалией», «революционной фантазией», которая вряд ли способна устоять перед натиском танковых армад[193]. Выступления «добровольцев из толпы» рассматривались немецкими военными как «бандитская реакция» и проявление «войны блох»[194], недостойной настоящего воина, поэтому советских партизан следовало устранять без особых промедлений[195].
Надо отметить, что еще при вторжении в Чехословакию и во время оккупации Польши возникали случаи, когда войска сталкивались с партизанами. Практика конфискации оружия, введения комендантского часа, запретов на собрания была знакома и считалась вполне традиционной. Действительно новым было другое: борьба с партизанами в содержательном плане получила весьма широкое толкование и выводилась из расового мировоззрения нацизма[196].
К началу войны с Советским Союзм нацистская пропаганда была хорошо знакома с нарративом «борьба с бандами»[197]. Тем не менее никакой медийной стратегии в отношении возможного партизанского движения у немцев поначалу не было. Подтверждает это не только отсутствие соответствующих инструкций, но и конкретные поручения тем органам, которые отвечали за пропагандистское обеспечение на Востоке[198]. Немецкий правовед Карл Шмитт, автор известной работы «Теория партизана», в 1969 г. высказался по этому поводу вполне однозначно: «В июне 1941 г. немецкая армия вступила на территорию России, не имея устава для борьбы с партизанами; пресловутый приказ Гитлера назывался “приказом о комиссарах”, а не приказом о партизанах»[199].
В первые месяцы войны оккупанты относились к партизанам весьма презрительно, сравнивая их действия с легким дискомфортом, причиняемым «красными вшами на теле Германии»[200]. Любое сопротивление в немецком тылу жестоко подавлялось. При этом задача пропагандистов состояла в том, чтобы не скрывать факты казней, совершенных частями вермахта и СС, а
Казни в оккупационных СМИ оправдывались как действия по предотвращению терроризма, саботажа, мародерства, нелегальной торговли, вспышек инфекционных заболеваний[202]. Одновременно с этим немецкие органы пропаганды направляли свои усилия на то, чтобы представить вермахт «армией освободителей». Активно давались обещания после победы «строить социализм по-иному», «без колхозов». Через устные выступления местных комендантов, через листовки и газеты сообщалось, будто Москва и Ленинград взяты германскими войсками, в то время как РККА понесла катастрофические потери и вряд ли восстановится. С помощью этих заявлений противник пытался донести идею о бессмысленности дальнейшего сопротивления. Что касается партизанских отрядов, деятельность которых с осени 1941 г. начала все больше беспокоить врага, то любые контакты с ними запрещались под угрозой смерти. Предлагалось неплохое денежное вознаграждение за достоверную информацию о местонахождении партизанских групп и их командиров[203].
К концу 1941 г., однако, стало очевидно, что немецкие пропагандистские подходы не всегда успешно работают. Отдел пропаганды ОКВ наложил резкие ограничения на содержание публикуемых материалов. В то же время население ожидало ответов на многие актуальные вопросы, чего немцы долго старательно избегали[204]. Наряду с этим карательные меры вермахта в сотрудничестве с СД ударили не только по партизанам, но и по случайным гражданам. Насилие и террор не привели к уничтожению зарождавшегося партизанского движения, а, наоборот, создали предпосылки для его последующего развития. В тыловых районах немецких войск оставались десятки тысяч бойцов и командиров РККА, отказавшихся сдаться в плен и составивших костяк партизанского движения[205]. Но главным, пожалуй, было другое: оккупанты подорвали к себе доверие местных жителей[206].
Стратегия борьбы с партизанами генерала М. фон Шенкендорфа и ее пропагандистское содержание
В январе 1942 г. в районах ответственности войск группы армий «Центр» немцы фактически утратили контроль над рядом значительных территорий, где еще недавно они ощущали себя полновластными хозяевами. «Народные мстители», чувствуя слабость местных органов управления, открыли настоящую охоту на бургомистров, старост и полицейских, беспощадно их истребляли или вынуждали отказываться от сотрудничества. Рост партизанского движения принял настолько угрожающие масштабы (хотя и отнюдь не такие, как несколько позднее), что в Берлине потребовали немедленно навести порядок в оперативном тылу[207].
Обсуждение возможных контрмер проходило при непосредственном участии военного теоретика, командующего корпусом охранных войск и начальника прифронтового района «Центр» генерала от инфантерии Макса фон Шенкендорфа. К тому моменту он считался одним из ведущих специалистов Третьего рейха по «противодействию бандитизму»[208]. Именно благодаря его усилиям в конечном счете была создана концепция, с помощью которой немецкие войска боролись с партизанским движением. Однако прежде чем она обрела более-менее ясные формы, она прошла несколько стадий своего развития.
В основе взглядов Шенкендорфа на борьбу с партизанами лежали представления генерал-лейтенанта Альбрехта Богуславского[209], с научными изысканиями которого начальник тылового района группы армий «Центр» познакомился еще во время учебы в Прусской военной академии в Берлине.