Иван Ковтун – Технология лжи. Нацистская антипартизанская пропаганда на оккупированных территориях СССР. 1941–1944 гг. (страница 13)
Тем не менее, учитывая все эти обстоятельства, необходимо констатировать, что на временно оккупированных советских территориях германская пропагандистская машина работала широко и порою добивалась заметных результатов. Разветвленный пропагандистский аппарат, созданный усилиями нескольких министерств и ведомств нацистской Германии, в основном состоял из профессионалов, применявших известные на тот момент средства информационно-психологического воздействия. Что касается непосредственно антипартизанской пропаганды, то к ее реализации подключались все оккупационные структуры. Противник добивался того, чтобы эта деятельность носила не только оперативный, но и системный характер.
Глава вторая
«Война блох». Основные стратегии и направления нацистской пропаганды против партизан
Истребительная война на востоке и «партизанский вопрос»
Военно-политическое руководство Германии с самого начала рассматривало войну против Советского Союза в качестве битвы двух диаметрально противоположных мировоззрений. В своих программных речах, произнесенных перед высокопоставленными деятелями нацистской партии и военачальниками, Гитлер достаточно ясно обозначил цели предстоящего похода. Среди них – полный демонтаж советской государственной системы, уничтожение советских вооруженных сил, экономическое использование захваченных ресурсов СССР, оккупация европейской части страны с последующей ее колонизацией, уничтожение еврейского населения и лиц, лояльных советской власти.
На встрече с командованием вооруженных сил Германии в рейхсканцелярии 14 июня 1941 г. Гитлер говорил своим генералам о том, что предстоящая война – война с большевизмом, «каждый солдат должен знать, за что он сражается. Не за страну, которую мы хотим захватить, а против большевизма, который должен быть уничтожен»[161].
Германское верховное главнокомандование не планировало вести затяжную войну. Концепция блицкрига, на основе которой разрабатывалась операция «Барбаросса», исключала какое-либо длительное сопротивление противника и меньше всего учитывала возможность возникновения массового партизанского движения[162]. Опираясь на опыт предыдущих кампаний, в Генеральном штабе Главного командования сухопутных войск (ОКХ) полагали, что вермахт сумеет быстро разгромить Красную армию. Появление в тылу действующей армии «саботажников, террористов и инсургентов» должно было пресекаться самыми решительными мерами[163]. Предвидя такого рода действия, начальник ОКВ генерал-фельдмаршал В. Кейтель выпустил целый ряд особых приказов, давших мощный толчок к систематическим актам насилия.
В частности, 13 мая 1941 г. вышло распоряжение Кейтеля о военной подсудности на оккупированных советских территориях. В этой директиве все преступления «враждебных гражданских лиц» (под которыми подразумевались коммунисты, партизаны и евреи) изымались из юрисдикции военных и военно-полевых судов. Приказ предписывал войскам применять карательные меры в отношении населенных пунктов, в которых воинские части и подразделения подверглись нападению[164]. 23 июля 1941 г. вышло дополнение к этому приказу, где в том числе говорилось, что любое сопротивление будет пресечено не только юридическим наказанием, но и «когда оккупационные власти посеют такой ужас, который лишь один способен отбить у населения какое-либо желание к любому неповиновению»[165].
19 мая 1941 г. было издано специальное распоряжение Кейтеля № 1 («Директива о действиях войск в России»). В нем выдвигалось требование о принятии строгих мер против большевистских агитаторов, партизан, саботажников и евреев, а также высказывалась необходимость «тотального подавления любого активного или пассивного сопротивления»[166].
Распоряжение от 6 июня 1941 г., известное как «приказ о комиссарах», и дополнение к нему от 8 июня требовали от войск немедленного уничтожения политических комиссаров всех рангов, в случае если они будут захвачены в бою или окажут сопротивление. Их уничтожение виделось значимым компонентом ликвидации важной части советской элиты[167]. «Приказ о комиссарах» также приравнивал советских политруков к партизанам. От комиссаров следовало ожидать полного ненависти и жестокого обращения с военнопленными. Поэтому брать их в плен было нельзя, а следовало «устранять» по приказу офицера вне зоны непосредственных боевых действий[168].
При подготовке нападения на Советский Союз высшее военное командование достигло согласия с органами рейхсфюрера СС в вопросах, касавшихся использования в тылу сухопутных войск формирований «Черного ордена», предназначенных, как было отмечено в «Инструкции об особых областях к директиве № 21» от 31 марта 1941 г., для выполнения «специального задания» (под которым подразумевалось полное уничтожение еврейского населения)[169]. Решительных возражений по поводу того, чем будут заниматься подчиненные Гиммлера, со стороны военных не последовало, хотя они знали, какие, например, «акции умиротворения» проводили в Польше команды полиции безопасности и СД, батальоны полиции порядка и полки из состава частей СС «Мертвая голова». Теперь же речь шла о мероприятиях гораздо больших масштабов, в прифронтовой полосе и в районах, где предусматривалось управление рейхскомиссаров[170].
Анализируя содержание директив и распоряжений военного руководства Третьего рейха, становится ясно, что смысл приведенных выше приказов заключался в освобождении военнослужащих от ограничений цивилизованной войны. Такой подход был не реакцией на внешнюю угрозу, а сознательно выбранным вариантом превентивного террора[171].
Как показывает опыт многих войн, для успешного противодействия партизанам оккупационные власти не должны допускать применение незаконных силовых методов, не отвечать террором на террор и не поддаваться на провокации со стороны местных сил сопротивления. Силы сопротивления всегда будут заинтересованы в том, чтобы подтолкнуть иноземную армию на более широкое применение террористических практик, поскольку эти действия ведут к всеобщему народному недовольству и дают в руки повстанцев аргументы для разжигания чувства мести и успешного ведения «пропаганды зверств»[172].
В случае с вермахтом мы сталкиваемся с совершенно другой картиной. Преступные приказы ОКВ – еще на стадии подготовки к войне – предопределили увеличение потенциала и массовости партизанского движения (впрочем, на первом этапе войны этот потенциал реализовывался далеко не в полной мере).
Подобные взгляды германского командования на партизанскую войну были обусловлены рядом причин. В немецком военном мышлении первой половины XX в. доминировал вполне устоявшийся образ войны на фронте между двумя массовыми армиями. «Если не считать недолговечных идей середины 1920‑х гг. о народной войне на своей территории, – отмечает историк П. Либ, – нерегулярные боевые действия не играли никакой роли в немецкой концепции будущей войны»[173]. В германских вооруженных силах не существовало тогда противоповстанческих доктрин. Методика борьбы с партизанами основывались на представлениях, характерных больше для XIX века. В рамках этих взглядов мятежи жестоко подавлялись, грабежи и реквизиции считались обычным явлением, как и репрессии против гражданских лиц или предполагаемых нерегулярных формирований. Само участие в операциях против повстанцев относилось к второстепенным вопросам военной науки[174].
Крайне негативное отношение немецких военных к партизанам было унаследовало еще со времен Франко-прусской войны 1870–1871 гг., когда войска короля Вильгельма I столкнулись с широким сопротивлением французских «вольных стрелков» и ополченцев –
Проблема «партизанского психоза», тесно связанная с представлениями о «вольных стрелках», затрагивала не только личность военнослужащих, их страх перед внезапной смертью, но и становилась предметом для манипуляций со стороны вышестоящего командования. «Обвинения противника в анонимности», как замечает Ю. Айхенберг, играли существенную роль «при всех нарушениях правил ведения войны». Приписывание всем гражданским лицам коварных намерений как бы превращало их в потенциальных замаскированных комбатантов и террористов[179]. В. Ветте подчеркивает, что «перед войной против Советского Союза немецкое руководство сознательно пропагандировало страх перед партизанами», так как «это касалось гарантий радикального осуществления требуемых мер»[180].