Иван Карасёв – Деревенские рассказы (страница 2)

Или вот захотелось мне найти дорогу на Пучковицу, где раньше стояла исчезнувшая деревня Пучково. До недавних пор так называлась и остановка на шоссе в двух километрах от нас и на таком же расстоянии от Пучково. Рядом раскинулись два больших по местным меркам поселения, но когда-то, наверное, после войны, автобусную остановку назвали по бывшей барской вотчине. Не из уважения ли к изгнанному из неё помещику?

Сосед Витя всё знает про окрестности:

— На поле за наше озеро выйдешь, там, у одинокой яблони справа лес повален.

Как рядом с одинокой яблоней может быть лес — загадка не для средних умов.

— А где та яблоня?

— Так я ж тебе говорю — одинокая!

На поле за нашим озером, есть отдельно стоящие берёзы, яблони не нашёл, возможно, была когда-то, а может, жива до сих пор. Только не одинока.

Местные и говорят по-другому, это не чисто русская, московская речь. Здешние края присоединили к России лишь при Екатерине Великой, при первом разделе Польши, вместе с Витебском и Полоцком. К Витебской губернии они относились и до двадцатых годов прошлого века. Поэтому речь наших деревенских соседей больше напоминает белорусские говоры, мало общего имеющие с искусственным официальным белорусским языком, придуманным ополяченными интеллектуалами — Дуниным-Марцинкевичем и компанией. Причём придуманным так, чтобы он по максимуму отличался от великорусского. Наверное, поэтому на нём никто и не говорит в быту. Мне иногда сложнее понять этимологию какого-нибудь белорусского слова, чем его польского синонима.

Вот так, разговорная речь у нас почти не отличается от говоров в северной части Белоруссии. Однажды, где-то в районе Молодечно, в посёлке Алехновичи, я был поражён почти стопроцентным сходством интонаций тестя моего двоюродного брата с манерой произношения того самого деревенского знакомого, что мне местонахождение барского дома объяснял. Фонетика тоже белорусская, её ещё можно услышать в наших деревнях — оглушённое «в» становится не «ф», как в правильном великорусском, а, скорее, укороченным «у», «р» и «ч» всегда твёрдые, а «г» раскатистое, фрикативное. Слово «причём» будет звучать так: «прычом». Я уже не говорю про такие словечки, как «ён» (он), «хата», «куплял», «г(х)арод» (огород), «шастог(х)а» (обязательно с гортанным южным «г», во избежание недопонимания перевожу — это значит «шестого»).

Ну и, конечно, речь наших соседей обильно «удобрена» ненормативной лексикой. Присутствие женщин и детей не является непреодолимым препятствием для её использования. Нет, ребёнку или городской женщине (своя жена не в счёт) никто не скажет нецензурного слова, но если говорящий обращается не к ним, а к стоящему рядом мужчине, то тут уже вовсю чешут «по матушке». И это, естественно, не ругательства, а способ передачи мыслей. Некоторые не матерятся, например, сосед-молочник, зато практически после каждого слова у него следует предлог «на», сокращение известного выражения: «Возьми на…», «Одень на…», «Паг(х)ода нынче саусем какая-то на…». Как-то захожу к Серёге поздороваться после приезда и тот не преминул блеснуть лаконичностью:

— Ааа, прыехау на…

— Ну как ты говоришь, вот так и приехал на…, — пошутил я, и моя шутка была оценена — Серёга улыбнулся.

Ещё интереснее оказался один его разговор с моей женой. Он её инструктировал на предмет хранения парного, ещё тёплого, молока перед дальней дорогой, чтобы оно лучше перенесло пятисоткилометровую тряску в машине:

— Надо яг(х)о у халадильник на, поставь его на…

Супруга моя стала уточнять:

— Так в или на холодильник?

— Ну, у халадильник на…

Всё ясно, так и сделали, поставили «в», и молоко успешно доехало до Питера.

Не припомню, чтобы Серёга обращался к кому-нибудь по имени или ещё как. Нет, у него всего одно обращение: «ты». Да ему и не надо, больше двух человек одновременно он видит только у автолавки.

Вообще Сергей довольно интересная личность. Он кормит себя и мать, которая болеет уже лет десять и давно не встаёт. Вне зависимости от погоды, при температуре выше нуля одевается он всегда в одну и ту же одежду — камуфляжные штаны, какая-то неопределённого цвета рубаха и плотная матерчатая грязно-коричневая курточка. Только в самую жару может её скинуть, да и то, если мешает косить. Но к приезду автолавки Серёга обязательно приоденется, можно сказать, на нём парадный костюм с тщательно подобранными аксессуарами — брючки поприличнее и сшитые из одного материала в еле заметную клеточку куртка, кепка и авоська. Правда, штаны всё так же будут заправлены в резиновые сапоги. Выход к автомагазину для него равносилен поездке в город, там ведь он бывает только в исключительных случаях, коровы не отпускают.

Серёга продаёт молоко своих двух бурёнок, ещё и бычков держит иногда, тем и живёт. У матери пенсия маленькая, но прибавка к доходу от молока существенная. Плюс картошка, огурцы и яблоки свои. Товарно-денежные отношения в нашей деревне не очень развиты, не всё считают в деньгах. Тот же Сергей-молочник, имея своих забот полон рот, может прийти помочь выкосить траву около нашего дома. Когда приезжаем на лето во второй половине июня, к дому-то и подобраться пешком трудно, столько вырастает зелени дикой, и на первые дни я превращаюсь в не очень-то умелого косаря. Конечно, сено потом Сергей заберёт для своих коров, но ведь я и так бы ему отдал, куда оно нам? Только возня лишняя и ненужная со стожками.

У другого соседа, Вити, пытался я купить косу, у него в хозяйстве их почти десяток имелся. Раньше косарей хватало в семье: все, кто приезжали из города, помогали косить, для каждого — своя коса, а нынче ему столько инструментов ни к чему. Вот я и подошёл к Вите с просьбой, продай, мол, одну косу, а то на рынке неизвестно что купишь. Витя не то чтобы ломался, продавать не хотел, а не знал, как ему поступить. Денег от меня он никогда не брал. Я мог зайти за пучком свежего лука, тогда, выдав мне в три раза больше, чем просил, они с женой ещё добавляли: «А когда надо, вон оттуда сам рви». Поэтому я и обращался к ним только в крайнем случае, неудобно всё же. Вот и насчёт косы Витя подумал, что сейчас буду ему купюры совать. Но я представлял себе его реакцию, посему на деньгах не настаивал, а на следующий день привёз из города большущий торт с ягодками. Витины внуки уплели гостинец за один день. Такой вот у нас натуральный обмен бывает. Потом Витя ещё учил меня косить, и не потому что обучение входило в стоимость торта. Нет, чисто по-свойски, заодно и скосил львиную долю травы перед нашей хатой.

Народ в Попадьино нас хоть и городскими считает, но всё-таки соседями, нашему приезду довольны — всё ж больше людей. Покойная баба Галя всегда меня напутствовала при отъезде в Питер: «Когда вы в следующий раз приедете? Приезжайте, не забывайте!» Раз мы соседи, то соседям надо помогать. Даже Кравченки, которые в деревне держатся немного особняком, способны на бескорыстные поступки. Отец с сыном однажды нам ставни новые повесили — мне одному было никак. Денег не взяли. А случается, что чуть ли не всем людом выходим на общие дела — купальные мостки починить или сжечь срубленные подряжёнными мною работниками кусты перед озером. Рядом есть деревня побольше, там за пятьдесят домов, и подход у народа уже другой, мы для них просто чужие, из Питера понаехавшие, на которых не грех и деньгу зашибить. Подход вполне понятный и разумный, мы не в обиде, платим, сколько скажут.

Жизнь в нашей деревне размеренная, неторопливая. К этому располагает природа: внизу тихо ласкает берег озёрная вода, больших волн там не бывает никогда; иногда плеснёт разыгравшаяся рыбина — и всё. Вокруг стеной стоят смешанные леса, вековые ели в них соседствуют с молодыми берёзками. Там тишина, только на сильном ветру шумят, колышутся берёзы и клёны, трещат ветками ёлки. Из чащи порой выходят заблудившиеся косули. Может такая красотка и по дороге пробежать через давно проснувшуюся деревню. Местные по ним не стреляют. С южной и восточной сторон приткнулись к домам два небольших поля, там ищут свою добычу хищные птицы, они долго парят в высоте, а, завидя добычу, камнем падают вниз.

Озеро под горкой — ещё одно место охоты, только за рыбой, её ловят чайки. Утки тоже кормятся в воде. С виду они совершенно спокойно проводят время на поверхности водной глади, совсем как любители плавания, отдыхающие на курорте, но вдруг следует резкий нырок, и уточка появляется из воды уже в отдалении, метрах в двадцати. Всё время крейсирования она напряжённо искала в воде свою жертву и, наверное, её настигла. Поохотившись, утки парами взлетают с разгона и, обязательно сделав крутой разворот, совсем как боевые истребители, уходят на другое озеро. А у нас продолжается медленное течение времени — слышно, как трава растёт.

И люди участвуют в жизни природы, подстраиваясь под неё, принимают неспешный этот ритм. Тут торопятся только сено ворошить летом, пока его не вымочил очередной дождь, да и то, если лето мокрое. Утро начинается раньше всех у Серёги и у Кравченко, коров доить надо, потом скот выгоняют на поле: Сергей — рядышком со своим участком, а младший Кравченко ведёт коров далеко, почти за километр, там их колхозный пай. Потом начинается шевеление и в других домах — воды наносить, еду приготовить, в огороде покопаться, а нет особых дел, так можно дрова поколоть — они в хозяйстве никогда лишними не бывают. Сосед Витя унаследовал в прошлом году дом мачехи своей жены, Тамарки, как звала её Витина супруга, ухаживавшая за ней до последнего. Всё прошлое лето Витя занимался той хатой — гнилые венцы менял, полы перестилал. Вкалывал в основном один, у зятя работа. Потрудится, посидит — покурит. Если подойдёшь к нему, то и поговорит с удовольствием. В деревне развлечений мало, поэтому общается народ друг с другом по любому поводу и без повода. Нельзя просто прийти и попросить спички, нужно человеку внимание уделить, обменяться десятком фраз, зачастую ничего не значащих. Тем для разговора хватает — погода, урожай картошки, сена, ягод лесных, рыбалка, а то и просто: