Иван Иванов – Повелитель реальности/Хроника обратного мира (страница 14)
Заяц, не пугай меня.
КИРАЛ
Я сам боюсь. Это так просто происходит. Одномоментно. Раз –
и разум покидает тебя. Знаешь философа Ницше? Я читал его. Всё, что он написал, это прекрасно. Это ни хрена не философия, это чистая поэзия. Без рифмы, без ритма, сама красота. Он был выше всех рифм и ритмов.
ЯНАТА
Ага. Им очень хорошо попользовался дядюшка Гитлер. Будем стремиться к сверхчеловеку, женщины должны рожать солдат… Да?
КИРАЛ
Да, Гитлер всем что ни попадя пользовался для своего дела. Тот ещё демагог. Дело не в этом. Ницше с ума сошёл вмиг. Бедный… Так всё остро чувствовал, так сострадал. Пожалел в Турине лошадь. Её били кнутом, он защитил её, обнял и всё… помешался. А он писал, что человек – это натянутый канат между животным и сверхчеловеком… Вот, видать, и перетянуло его не туда. Вот так и бывает: один миг – и меркнет разум.
ЯНАТА
От сифилиса, говорят, у него мозг разрушился. (Кирал удивлённо смотрит на неё, вытаращив глаза.) Он сестру свою любил. А она заражена была. Он бельё её, говорят, брал и тёрся о него, дрочил там или что и подхватил шанкр. Сначала разрушилось тело, потом мозг. Жизнь не прощает ошибок.
КИРАЛ
Тьфу, бля! (Сплёвывает.) Откуда ты берёшь эти гадости?
ЯНАТА
Сплетни… исторические… (Снова закуривает.)
Кирал
Кирал припарковал машину перед обшарпанными железными воротами со слезшей местами краской и проступившей ржавчиной, вышел из машины и вошёл в калитку. От калитки до дома, стоявшего в глубине двора, шла большая виноградная беседка. Скорее это был живой навес, накрывавший полностью листьями винограда дорогу от калитки до дома. За беседкой раскинулся запущенный сад. Была весна. Листья уже появились и ласково шумели от слабого ветра, но виноградных кистей ещё не было. Перед слегка покосившимся и вросшим в землю старым домом Кирал увидел собачью будку у порога. Из неё торчали две головы – кота и собаки. Они напомнили ему мульт-
фильм «Котопёс». Звери радостно вышли из будки. Собака начала ластиться, и кот стал тереться боками о ногу Кирала. Кирал погладил их, достал из пакета приготовленные объедки и покормил человека-собаку и человека-кота. Они так трогательно жались друг к другу, спали в одной будке, их сильно сплотило совместное горе. Они осиротели. Несколько месяцев назад хозяин их умер, и дом давно был пуст. Хозяином дома был отец Кирала. И вот сейчас Кирал приехал покормить зверей, глянуть, что да как, и ещё одно дело привело его сюда. Он был должен встретиться с покупателем. Да. Кирал выставил на продажу дом. Как всегда, ему нужны были деньги – душили долги. Жаль было, конечно, разлучать пса и кота. Но что было поделать? Оставить их тут было невозможно. Кирал решил взять кота себе, а насчёт собаки договорился с мамой друга. Она была добрая женщина и согласилась взять себе собаку. Кирал вошёл в дом. Дверь была открыта. Кирал не запирал её. Что было тут брать ворам? Разве что старый ламповый телевизор. Обстановка в доме была как в музее, тут было нетронуто всё уже лет семьдесят, с момента покупки его дедом Кирала. Тот же старый ремонт, вернее, его отсутствие, та же старомодная мебель. Отца мало волновала обстановка, быт его интересовал поскольку постольку, только в виде тепла, воды и электричества, всё остальное ему было не важно. Кирал вошёл в комнату отца. Это была просторная комната, светлая, с четырьмя окнами на прилегающих стенах. Эта комната была для отца и спальня, и кабинет, и столовая. Здесь было всё. Обеденный стол, кровать у висящего на стене, большого, съеденного молью ковра. У входа – небольшой кабинетный рояль и огромный письменный стол, заваленный бумагами. Вокруг по стенам тянулись книжные шкафы и книжные полки.
Книги были везде. Они лежали на столах, стояли на полках, были буквально всунуты во все свободные щели между полками.
Кирал сел в потёртое старое кресло отца за письменный стол. Жизнь его текла стремительно, она летела. Кирал даже не разбирал ещё ни книги, ни бумаги отца. Он приезжал несколько раз в неделю оставить еды животным и показать дом покупателям. Он недавно вступил в наследство и торопился превратить это прекрасное место в деньги. Сейчас же волей-неволей пришлось остановиться. Надо было ждать звонка покупателя. Кирал стал рассматривать бумаги на столе. Это были стихи, напечатанные на машинке. Пишущая машинка «Олимпия» стояла перед ним со вставленным в неё листом с напечатанным текстом. Кирал сдул с неё пыль. Было так тихо и уютно. Он так любил этот прекрасный творческий беспорядок, где каждая бумажка была сама по себе и лежала где хотела.
За окном села на ветку черешни небольшая птичка и стала громко петь. Кирал посмотрел на деревья в окне, на птичку. Он вспомнил, как вместе с отцом сажал их совсем маленькими саженцами, едва выше него. Они втыкали их в ямки, засыпали землёй и поливали из ведра водой. Отец всегда хотел разбогатеть. Он тогда носился с идеей выращивать черешню и продавать на базаре. Они посадили с десяток деревьев. Как же давно это было! Сейчас деревья огромные и закрывают листвою небо. Отец не продал с них ни килограмма ягод. Некоторые из них срывались машинально и отправлялись в рот, остальные же просто опадали на землю и гнили…
Отец писал стихи. Кирал открыл ящик письменного стола. Там была папка с готовыми стихами, рядом лежал кисет с табаком, коробка с большими спичками и курительная трубка отца. На папке остались несколько листков бумаги, исписанных от руки. Кирал взял их и начал читать. Это был дневник болезни. Неизвестно, почему отец стал его писать. Наверное, от природной аккуратности. Там было описано все по дням: все симптомы, давление, температура – все-все с самого начала. Такая хроника медленной смерти. Отец хладнокровно записывал процесс своего угасания. Кирал испытал шок. Жуть волной холода захлестнула всю его сущность. Киралу стало страшно. Он стал воспринимать своего отца как маленького испуганного мальчика, который, преодолевая страх, хладнокровно записывает то, что происходит с его организмом. Этот дневник был трагичнее всех придуманных многотомных драм. Несколько листков правды о себе. Киралу стало тяжело на душе, нестерпимо. Он взял трубку отца, набил её табаком из кисета и закурил. От крепкого табака защипал язык. Отец любил коктейльное курение, набирать дым в рот, не втягивая в лёгкие, наслаждаться вкусом. Кирал открыл папку со стихами. Некоторые отец давал ему читать раньше, некоторые читал ему сам. Но последние не показывал. Он только говорил, что боится умереть, чувствует приближение конца и старается не писать стихов, чтоб не напророчить беду, а в голову лезла одна меланхолия. Кирал вытащил последний листок и прочёл:
Старый друг мой приходит всё реже,
Вышла милая замуж давно.
Лишь одно мою душу утешит,
Что в достатке табак и вино.
И в наполненном влагой стакане
Вижу месяца сломанный серп.
Так и жизнь моя сломанной гранью
Всё быстрее идёт на ущерб.
Кирал поставил на стол широкой чашечкой тлеющую трубку. В глазах его стояли слёзы, рыдание подкатилось к горлу. Кирал всхлипнул и с трудом перевёл дух. Он кинул лист со стихами в ящик, закрыл его и быстро вышел во двор, чтобы как-то успокоиться. Но успокоиться он не мог. Его душил плач. Он вспомнил отца. Совсем одинокого и несчастного, ждущего смерти каждый день. Он быстро сгорел, меньше чем за год. Последний месяц лежал в больнице. И врачи его всё резали и резали. Им было все равно, только одно их волновало – это брать деньги. Кирал тогда всё продал. Осталась только машина. Она была нужна, чтобы навещать отца каждый день. Но однажды отец сказал ему: «Меня готовят к последней операции и переливают каждый день кровь. Но они делают это уже две недели, они мне так могут угробить костный мозг».
Отец разбирался хорошо в медицине. Он был очень умным и многое знал. Да, был очень умным и очень многое знал. Он увлекался, когда о чём-то жарко рассказывал Киралу или был захвачен каким-то занятием, весь как бы светясь изнутри. Кирал пошёл тогда к заведующему отделением больницы поговорить об этом, и тот просто ему намекнул на то, что надо ещё заплатить. Да, Кирал всё понял: они хотят ещё денег. Они заберут всё. Кирал в течение следующего дня продал за треть цены машину и принёс полный целлофановый пакет денег заведующему. На следующий день была операция. Она прошла неудачно. Отец впал в кому. Несколько дней были реанимационные мероприятия. А потом… он пришёл в себя на два дня, рассказал Киралу, что виделся с Богом. И недоумевал, почему он очнулся. Зачем Господь посылает ему такие испытания? Не лучше ли было уйти навсегда? Кирал понял, зачем он пришёл в себя: чтобы рассказать это ему. Что все встретятся с Богом. Он стоял в дверях как завороженный и плакал навзрыд. Когда умер отец, он так и не оплакал его. Было много суеты. Похороны, поминки. Везде договориться, везде заплатить. Кирал купил ящик водки, пил её стаканами и не пьянел. Просто не мог расслабиться. Он вспоминал, как ему рассказывали фронтовики, что на войне хлебали спирт литрами и не чувствовали хмель. После каждой атаки людей уменьшалось в разы, а спирта было положено каждому – пей, хоть залейся. А на гражданке они косели от стакана водки. Кирал тогда договорился с товарищем, чтобы тот повозил его, машина-то была продана. Они сначала забрали гроб, привезли его домой. Гроб Кирал взял небольшой. Отец был невеликого роста. Хотя ему советовали брать максимального размера. Потом они забрали из морга отца. Товарищ Кирала при этом падал в обморок от вида вскрытых тел. Киралу пришлось приводить в чувство и его. Потом они стали дома укладывать в гроб тело, и оно не влезало из-за того, что не помещались туфли. Соседи говорили, что это ничего, надо просто положить их рядом… Но Кирал не хотел, чтобы отец был босым на том свете. Они снова загрузили на багажник на крыше машины гроб и повезли его обратно, а потом привезли другой. Отец как бы не хотел уходить. Была зима. Он лежал во дворе перед своим домом. Падал снег и таял у него на руках. Кирал не понимал, что это было. Может, от холодильника разница температур. Соседи тоже обратили на это внимание. Неужели они хоронили его живым? Но этого не могло быть, ведь тело было вскрыто. Кирал всё пил и пил даже потом, после кладбища, ещё несколько дней подряд, чтобы только вырубиться и уснуть без памяти. Сейчас он понял всё. Он тогда не оплакал отца, а каждая душа должна быть оплакана. Он опёрся о косяк входной двери и выл от душивших его рыданий. Слёзы кончились. Стало как-то вдруг легко. Как будто не было ничего. Кирал прошёл за дом во времянку, она была тоже открыта. Тут был пресс для отжима винограда на вино, чаны и тазы, покрытые паутиной. На полу стояли баллоны с вином. Кирал взял со стола гранёный стакан, налил его полный из трёхлитрового баллона, перекрестился и выпил залпом, немного постоял и вернулся в дом, сел снова в кресло. Закурил потухшую трубку. Он обратил внимание на лист бумаги, заправленный в машинку, и прочёл на нём: