Иван Гуляев – Три письма из жизни (страница 5)
Через месяц от Лили пришло письмо.
Я уже вернулся в свой город, к матери, и жил обычной жизнью. Школа, двор, вечно занятая мать, редкие звонки деду. И вдруг – конверт с обратным адресом, выведенным детским почерком.
Я вскрыл его и прочитал.
Лиля писала о новом городе, о том, что скучает, что во дворе у них скучно и нет ни одной девочки, похожей на Маю. А в конце была приписка:
Я перечитал письмо три раза. Потом достал из кармана тот самый камешек, что нашёл на реке, и сжал в кулаке. Он правда был тёплый.
В тот же вечер я сел писать ответ. А потом подумал: интересно, а Мае она написала?
Я не знал тогда, что Лиля уже написала ей. Что это письмо, которое она отправила в тот самый двор, в тот самый дом, где жила девочка в красной панамке, уже едет через всю страну. Я не знал, что тётя Надя ещё до отъезда, услышав Лилин рассказ о девочке из окна, успела расспросить соседей и записала адрес: «ул. Солнечная, 10, кв. 5. Мая». Так что письмо полетело сразу по нужному адресу.
Я узнал об этом много позже. А пока я просто сидел за столом, сжимал свой камешек и писал своей двоюродной сестре, что всё будет хорошо.
Потому что я верил.
Потому что она меня научила.
* * *
Когда приёмник на чердаке замолкает, тишина становится особенной. Не пустой – наполненной. В ней живут все голоса, что когда-то здесь звучали.
Я вспомнил одну женщину. Елену. Она жила по соседству с дедом Тимофеем, иногда заходила в мастерскую – починить часы, которые остались от мужа. Он погиб на стройке лет за пять до того, как я её узнал. Часы были старые, с треснутым стеклом, но она носила их в сумочке и каждый месяц приносила деду: «Проверь, пожалуйста, не отстают?». Однажды я спросил её: «Зачем вам это? Можно же новые купить». Она посмотрела на меня и сказала: «Они показывают не время, сынок. Они показывают, что он был. А это никогда не чинят. С этим просто учатся жить».
Я запомнил это на всю жизнь. Не всё можно починить. Но с этим можно жить. И это – не поражение.
В те же годы я часто видел во дворе дядю Колю, дворника. Он подметал, чинил скамейки, сажал цветы. И всё время разговаривал. С деревьями, с птицами, с самим собой. Я как-то спросил его: «Дядя Коля, с кем это вы?» Он остановился, опёрся на метлу и сказал: «Со всем живым, сынок. Дерево – оно тоже живое. Ему слово нужно. Я ему говорю – оно лучше растёт. Птицам бросаю крошки – они поют. А я слушаю. Так и живу – в разговоре со всем».
Вот она, настоящая мудрость. Не в книгах, не в умных речах. В простом человеке, который просто делает своё дело и любит то, что рядом.
А теперь – другая история. Про часы, которые научили меня ждать.
* * *
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ГЛАВА 8. МАЯТНИК
После того как Лиля с родителями уехала, чердак опустел. Точнее, он остался таким же, как был – с теми же коробками, запахом дерева и пыли, с приёмником, который мы так и не доделали до конца. Но без Лили, без её вечного ёрзанья на ящике и вопросов «почему» – стало тише.
Слишком тихо.
Я стал чаще ходить к деду Тимофею. Не только потому, что дома было тоскливо – мать пропадала на работе, и квартира гудела пустотой, – а потому что в мастерской время текло иначе. Там можно было молчать, крутить в руках шестерёнки, слушать, как дед бормочет над очередными ходиками. И в этом молчании было спокойно. Как будто мир налаживался сам собой.
В тот день я пришёл, как обычно, после школы. В мастерской тепло и сухо, за окнами мокрый снег, листья лепятся к стёклам. Тиканье. Много тиканья.
Одни часы дышат хрипло, как кузнечные мехи, другие – тонко, будто комариный звон. Дед сидит в кожаном кресле с высокой спинкой, слушает своё хозяйство. Ему за семьдесят, но руки ещё помнят каждую шестерёнку.
Дверь скрипнула. Я поднял глаза и увидел её.
Она вошла и застыла на пороге, как будто не решалась переступить черту.
Лет шестнадцать, длинный шарф, мокрые волосы, тяжёлый рюкзак за плечами.
Она смотрела куда-то внутрь себя, привыкая к тишине внутри тиканья.
Дед, не оборачиваясь, бросил:
– Затворяй. Холод напустишь.
Она послушно закрыла дверь. Стояла, смотрела на его спину.
– Проходи. Чай в термосе. Пей.
– Не хочу, – тихо ответила она.
– Врёшь. Хочешь. Просто думаешь, что не заслужила. А чай – он без разбора. Всем плеснёшь – всем тепло.
Она села на табурет у верстака, молча налила себе чаю, грела руки о кружку. Я сидел рядом, но она меня не замечала. Смотрела в одну точку.
Дед наконец обернулся, глянул на неё поверх очков:
– В школе опять?
– Откуда вы…
– У тебя плечи к ушам прижаты. Как у воробья перед дождём. Значит, ждёшь удара. Значит, уже били. Словами или делом – не важно.
Она молчала. Потом спросила вяло:
– Какое дело?
Дед кивнул в угол. Там стояли огромные часы в резном деревянном корпусе.
Тёмный дуб, потускневшая латунь, циферблат с римскими цифрами, а над ним – маленькая дверца.
– Часы принесли. Гробина. Хозяин сказал: если не починишь – выброшу. Кукушка всё равно охрипла, а бой сбился. Для него это хлам. Для меня – пациент.
– С кукушкой?
– Ага. Немой кукушкой. Сидит там, бедная, в потёмках, а крикнуть не может. Представляешь? Есть голос – а выдохнуть нечем.
Она поставила кружку, подошла к часам. Провела пальцем по дереву. Пыль, паутина, но дерево было тёплое – живое.
– Хочешь помочь?
– Я не умею.
– А я в твои годы тоже не умел. Думал, часы – это стрелки и цифры. А они – это вот.
Он подошёл, открыл дверцу. Внутри открылся механизм – медные шестерни, пружины, цепочки, гири на толстых шнурах. Пахло маслом, металлом и пылью веков.
– Видишь? Тут нет ничего лишнего. Каждое колёсико – для чего-то. Одно считает секунды, другое – минуты, третье – часы. А вот это – сердце.
Он показал на пружину в стальном барабане:
– Завод. Пока есть сила – часы идут. Кончится – всё встанет. И кукушка не крикнет, и маятник замрёт.
– А маятник где?
– Снял. Вон, на верстаке.
Она вернулась к верстаку. На куске чёрного бархата лежал маятник – тяжёлый, латунный, с чеканным солнцем посередине. Я сидел рядом и видел, как она на него смотрит. Не как на железку – как на что-то живое.
– Красивый.
– Ты его в руку возьми. Не бойся.
Она взяла. Маятник был холодный, скользкий, но в ладони сразу теплел. Я заметил, как её пальцы дрогнули, а потом сжались плотнее.
– А теперь качни.
Она качнула. Маятник ходил туда-сюда. Медленно, плавно.
– Куда он движется?