Иван Гуляев – Радиоприемник. Вещающий в жизнь… (страница 1)
Иван Гуляев
Радиоприемник. Вещающий в жизнь…
«О боли и пайке»
Отец: (Не глядя, аккуратно выкручивает лампу) Держи. Смотри на неё. Видишь, нить накала? Темная. Перегорела.
Сын: И что, из-за неё всё сломалось?
Отец: (Кивает) Одна маленькая штука. Без неё – тишина. Только шипение. Как в человеке.
Сын: Какая нить в человеке?
Отец: (Откладывает паяльник, поворачивается) Та, что греет душу изнутри. Вера. Надежда. Любовь к чему-то. Она может перегореть. От удара. От подлости. От долгой тьмы.
Сын: И тогда человек… шипит?
Отец: (Хрипло смеётся) Нет. Тогда он начинает болеть. Внутри. Такой болью, что свет мигает перед глазами, а в груди – будто этот паяльник воткнули. Я знаю.
Сын: (Тихо) Ты… перегорал?
Отец: (Долгая пауза. Он смотрит на лампу в своих пальцах) Не раз. Первый раз – когда мой отец, твой дед, ушёл и не вернулся. Мне было чуть больше, чем тебе сейчас. Я тогда думал – всё. Свет погас. Навсегда.
Сын: А что ты сделал?
Отец: (Берёт новую лампу из коробки, протирает её об рукав) Сначала сидел в темноте. Дни. Потом… потом пошёл в гараж к соседу дяде Коле. Он моторы ремонтировал. Сказал: «Дай что-нибудь подержать». Он дал мне гаечный ключ. Простой, железный, холодный. И знаешь, что я понял, сжимая его?
Сын: Что?
Отец: Что я ещё чувствую. Что холод ключа – это реально. Что грани впиваются в ладонь. И пока я это чувствую – я есть. Я не растворился в той боли. Я был больше её. Потом появилась новая нить. Не такая яркая, сначала. Но своя.
Сын: (Берёт перегоревшую лампу, вертит в руках) И… это и есть тот камешек? Про который ты в письмах писал?
Отец: (Резко оборачивается. Глаза широко открыты) Ты… читал?
Сын: (Краснеет, смотрит в пол) Нашёл коробку. Под старыми журналами. Я… я не всё понял.
Отец: (Выдыхает. Не гнев, а облегчение) Хорошо, что нашёл. (Берёт у него лампу, ставит рядом с новой) Так вот. Камешек – да. Это якорь. Но боль… она не враг. Она – как этот перегоревший контакт. Сигнал: здесь нет связи. Ищи обрыв. Чини.
Сын: А если не знаешь как?
Отец: (Включает паяльник. Кончик начинает краснеть) Тогда садись на пол. На холодный пол этого чердака. Дыши. Считай вдохи. И жди. Пока в голове не стихнет паника. А потом – бери в руки то, что можешь починить. Хотя бы вот этот приёмник. Движение руки, концентрация… они лечат. Потому что напоминают: ты можешь. Пусть в чём-то малом. Но можешь. А раз можешь здесь – сможешь и там, внутри.
Сын: (Молча смотрит на краснеющий наконечник) Пап… а тебе сейчас больно бывает?
Отец: (Пауза. Он смотрит на сына так, будто видит в нём и мальчика, и взрослого мужчину, которым тому ещё предстоит стать) Каждый день, сынок. Не так, как тогда. По-другому. От понимания, что время уходит. От страха за тебя. От воспоминаний, которые, как заноза. Но… (он прикасается паяльником к контакту, раздаётся легкое шипение и запах канифоли) …но теперь я знаю, что делать с этой болью. Не бежать. Припаять к ней смысл. Сделать её частью схемы. Не коротким замыканием, а – сопротивлением. Которое не пускает ток на слом.
ПАЙКА ЗАКОНЧЕНА. ПАУЗА. ЗАТЕМ ТИХИЙ ЩЕЛЧОК – ОТЕЦ ВКЛЮЧАЕТ ПРИЁМНИК В СЕТЬ.
Из динамика: (Сначала шипение, потом, сквозь помехи, прорывается старая мелодия – что-то из 60-х, тёплое, с хрипотцой).
Отец: (Не отрывая взгляда от приёмника) Видишь? Нить зажглась. Схема работает. И та старая боль… она теперь не яд. Она – как этот фоновый шум. Часть музыки. Понял?
Сын: (Кивает, не в силах оторвать взгляд от загоревшегося зелёного глаза-индикатора) Кажется… да.
ЧЕРДАК. ЗАПИСЬ НА ПЛЁНКУ
[ЗВУКОВОЙ ФОН: ГУДЕНИЕ ЛАМПЫ НА ГИБКОЙ НОЖКЕ. ДАЛЁКИЙ ГОЛУБИНЫЙ ВОРКУН. ТИХИЙ ТРЕСК СТАРОГО ПАРКЕТА ПОД НОГАМИ.]
ОТЕЦ (записывается на плёнку, голос чуть приглушён, с хрипотцой, будто говорит не в микрофон, а прямо в динамик старого «ВЭФа»):
Сын. Если ты это слышишь, значит, плёнка ещё жива. И я, наверное, уже – нет. Не бойся этих слов. Смерть – она как этот выключатель. Не «конец света», а – «свет выключен». В комнате всё ещё есть. Стол. Стул. Этот радиоприёмник. Просто ты не видишь. Пока не включишь снова. Так и я… я где-то здесь. В запахе припоя. В этом царапине на столешнице – вот тут, левее от тисков. В мелодии, которая вдруг прорвётся сквозь шум. Так что не грусти. Просто включи меня. Как включаешь эту штуковину.
(Щелчок – запись прерывается. Начинается живая сцена.)
СЫН (12 лет, пальцы в пыли, разглядывает открытый корпус):
Пап, а почему он такой… внутренний? Все эти штуки, как маленькие городки.
ОТЕЦ (снимает очки, протирает их краем футболки):
Потому что мир, сынок, всегда сложнее, чем кажется снаружи. Красивая деревяшка, а внутри – целая вселенная. Провода – дороги. Лампы – дома, где живёт ток. Конденсаторы – как озёра, накапливают энергию. А вот это…
(Берёт в руки маленький, почерневший от времени цилиндрик с двумя выводами.)
…это – резистор. Самая важная, самая незаметная штука.
СЫН:
Почему?
ОТЕЦ (крутит его в пальцах):
Потому что он – сопротивление. Без него ток пройдёт слишком сильный, спалит всё нафиг. Лампы перегорят, провода расплавятся. Красивый голос превратится в вой и треск. Он стоит на пути и говорит: «Стоп. Не больше этого. Так – безопасно».
СЫН:
А в жизни… бывают резисторы?
ОТЕЦ (смотрит на него так, будто ждал этого вопроса):
Каждый день. Боль – резистор. Страх – резистор. Даже я, когда говорю тебе «нельзя» или «осторожно» – я твой резистор. Мы их не любим. Нам кажется, они мешают жить на полную. Но они – спасают. От короткого замыкания души.
(Пауза. Сын смотрит на почерневший цилиндрик с новым пониманием.)
СЫН:
А… а если сопротивление слишком большое? Тогда ток вообще не пройдёт.
ОТЕЦ (хрипло смеётся, кладёт резистор на стол):
Умница. Попал в точку. Вот это – главная ошибка. Забьёшься страхами, запретами, сомнениями так, что никакой жизни, никакой музыки не будет. Один холодный, мёртвый монтаж. Надо найти свою меру. Чтобы и не сжечь, и – чтобы играло.
СЫН (после минутного разглядывания платы):
Пап, а что это за штука, на которой написано «ДВ / СВ / КВ»?
ОТЕЦ (проводит пальцем по потёртой надписи):
Переключатель диапазонов. Длинные волны, средние, короткие. Это как… три жизни в одном приёмнике. На ДВ – голоса своего города, свои, привычные. На СВ – голоса страны. А вот здесь, на КВ…
(Переключает тумблер с тихим, властным щелчком.)
…здесь – весь мир. Шум, гул, голоса на незнакомых языках. Музыка, которой нет нигде. И тишина. Космическая тишина между станциями.
СЫН (широко раскрыв глаза):
И ты… слышал весь мир отсюда?
ОТЕЦ (взгляд его уходит куда-то далеко, за стропила чердака, в прошлое):
Слушал. Поздними ночами, когда все спали. Ловил «Би-би-си» сквозь глушилки. Слышал, как поют на итальянском каком-то. Как какой-то проповедник в Америке кричит о конце света. И эту тишину… Ту самую. Когда крутишь ручку, а в наушниках – только белый шум. Как дыхание Вселенной. Страшно было. И бесконечно одиноко. И… бесконечно здорово.
СЫН:
Почему здорово?
ОТЕЦ (возвращаясь взглядом к сыну):