Иван Гуляев – ЧЕЛОВЕК РОДОМ ИЗ ДЕТСТВА «Исчерпывающее руководство по воспитанию ребенка" (страница 4)
Мы стоим на пороге, возможно, самого непонятого, самого демонизированного и самого прекрасного периода раннего детства. Кризис трёх лет. Его ещё называют «кризис негативизма», «ужасные трёхлетки», «возраст упрямства». Родители по всему миру рассказывают друг другу страшные истории: ангел превратился в демона, ребёнка будто подменили, на всё говорит «нет», падает на пол в магазине, требует невозможного, кричит до хрипоты. И в ответ на это общество предлагает два тупиковых пути: либо «переломить», либо «сдаться и потакать». Оба пути ведут к потерям. Потому что ни один из них не отвечает на главный вопрос: что на самом деле происходит с ребёнком?
А происходит вот что. Представьте, что Вы всю жизнь прожили в чужом доме, где Вам было тепло и уютно, но Вы не знали, где Ваша комната. Вы были частью этого дома, его продолжением. Вы не принимали решений. Решения принимал дом. И вдруг однажды утром Вы просыпаетесь и чувствуете: у меня есть комната. У меня есть дверь. Я могу её закрыть. Я могу сказать «нет» дому. Это не бунт против дома. Это открытие себя. Это упоение собственной волей.
Примерно это переживает трёхлетка. Его мозг совершил колоссальный скачок. Лобные доли, наш «дирижёр», начали подавать первые, пока ещё робкие сигналы. Ребёнок впервые осознаёт: «Я хочу не того, чего хочет мама. Я — отдельный». Это пьянящее чувство. Оно одновременно восхищает и пугает его самого. Поэтому он проверяет границы этого нового «я» снова и снова, как лётчик-испытатель проверяет крылья нового самолёта. Выдержат ли? Не рассыплются ли в воздухе? А что будет, если я скажу «нет» на предложение надеть шапку? А что будет, если я скажу «нет» на предложение есть кашу? А что будет, если я скажу «нет» вообще на всё, даже на то, чего я на самом деле хочу?
Вот он, ключевой момент, который чаще всего упускают. Ребёнок говорит «нет» не потому, что он вредный или неблагодарный. Он говорит «нет» потому, что учится говорить «да». Он учится управлять своей волей. Если бы у него не было права сказать «нет», его «да» не стоило бы ничего. Это как в настоящей любви: только тот, кто может уйти, по-настоящему выбирает остаться. Только тот, кто может сказать «нет», по-настоящему говорит «да».
Давайте теперь посмотрим на самую острую картину кризиса — истерику на полу в магазине. Мы обещали объяснять, а не осуждать. Объясняем.
В мозгу трёхлетнего ребёнка всё ещё колоссальный перевес на стороне эмоционального центра. Миндалевидное тело — наш древний страж — способно включить сирену такой громкости, что незрелые лобные доли просто не могут её перекричать. Ребёнок увидел машинку. Его эмоциональный центр мгновенно зажёг пожар желания: «ХОЧУ! ЭТО МОЁ! ЖИЗНЬ БЕЗ ЭТОГО БЕССМЫСЛЕННА!» Это не метафора. Для трёхлетнего мозга отказ в машинке ощущается как угроза жизни. У него ещё нет опыта, который говорит: «Ничего страшного, это просто игрушка, завтра поиграю с другой». У него есть только здесь и сейчас, и здесь и сейчас случилась катастрофа.
И вот он падает на пол. Его тело бьётся в агонии желания и бессилия. Что он видит над собой? Если он видит лицо матери, искажённое стыдом и гневом, если слышит шипящее: «Встань сейчас же, позоришь меня перед людьми», — его внутренняя катастрофа удваивается. К боли от неполученной машинки добавляется боль отвержения. «Я в беде, а самый важный человек на свете меня стыдится». Это и есть та трещина в мосту, о которой мы говорили.
А теперь альтернатива. Мать опускается на корточки. Не поднимает с пола, не тащит за руку, а просто садится рядом. Ей плевать на взгляды прохожих, потому что она знает: сейчас тут не спектакль, сейчас тут операция души. Она говорит тихо, но твёрдо: «Ты очень хочешь эту машинку. Очень-очень. И я сказала "нет". Ты злишься. Ты имеешь право злиться. Я побуду с тобой, пока злость живёт. Я не уйду». Она не покупает машинку. Она не ломает границу, которую поставила. Но она остаётся берегом. Она становится внешним «дирижёром» для его шторма. И через какое-то время (иногда долгое, иногда мучительное) шторм стихает. Ребёнок смотрит на неё заплаканными глазами и тянет руки. Его буря прожита. Его мост цел. Он узнал, что его желания имеют значение, даже если не исполняются. Он узнал, что его гнев не разрушает любовь. Он узнал, что он выдержим, а мир — предсказуем.
Это и есть воспитание воли. Не ломание воли, не потакание воле, а выращивание воли. Мы как садовники не вырываем колючки голыми руками в ярости. Мы не позволяем сорняку захватить весь сад. Мы спокойно, методично, с уважением к природе растения ставим опору и направляем рост.
Именно в этом возрасте закладывается важнейшее качество будущего Человека с большой буквы — способность выдерживать фрустрацию. Фрустрация — это когда мир говорит тебе «нет», а ты не рассыпаешься, не мстишь, не обесцениваешь желание, а проживаешь разочарование и идёшь дальше. Этому нельзя научить по книжке. Этому можно научиться только через опыт: когда «нет» сказано твёрдо, но с любовью. Когда граница существует, но за ней не пустота, а объятия.
Теперь давайте скажем о том, о чём редко говорят в умных книгах. Кризис трёх лет — это кризис не только для ребёнка, но и для родителя. В этот момент мы впервые по-настоящему сталкиваемся с тем, что наш ребёнок — не наша копия. Он хочет другого. Он отвергает то, что мы с любовью приготовили. Это ранит. В глубине души у многих из нас просыпается голос: «Я для него всё, а он...» Дальше идут варианты: неблагодарный, упрямый, в кого такой? Важно остановить этот голос и заменить его на другой: «Он отделяется. Он растёт. Это хорошо. Это моя победа, а не поражение». Ребёнок, который проходит кризис трёх лет без сломленной воли, становится способным отстаивать свои границы в школе, говорить «нет» чужим взрослым с недобрыми намерениями, не идти за толпой, если толпа творит гадость. Цена этого кризиса высока, но награда — бесценна.
Есть ещё один тонкий момент. Мальчики и девочки проходят этот кризис по-разному? Биологически — одинаково. Воля не имеет пола. Но культурно — мы встречаем их волю по-разному. От мальчика часто ждут, что он «не будет плакать», будет «мужественно терпеть». Но его мозг точно так же захлёстывает кортизолом, он точно так же нуждается в контейнировании эмоций, как и девочка. Запрещая мальчику плакать в три года, мы не растим мужчину. Мы растим человека, который в тридцать лет не сможет сказать жене: «Мне больно». От девочки часто ждут послушания, мягкости, удобности. Её «нет» воспринимается как дерзость, а не как тренировка воли. Ей чаще говорят: «Ты же девочка, будь хорошей». Так мы растим женщину, которая в сорок лет не сможет сказать «нет» на неудобную просьбу начальника или мужа.
Поэтому мы говорим об этом прямо. Воля не бывает мужской или женской. Воля — это человеческое. Право на злость, право на «нет», право на отстаивание своего — это базовая комплектация души. И мы, родители, должны охранять это право одинаково бережно и в сыне, и в дочери.
К четырём годам, если кризис прожит правильно, мы видим удивительную картину. Ребёнок, который орал на полу год назад, вдруг начинает договариваться. У него появляется фраза «Я сам», но уже не с истерикой, а с гордостью. Он хочет одеваться сам, нести пакет сам, резать хлеб сам. Он ищет наше восхищение, а не наше подчинение. Ему нужно, чтобы мы смотрели, как он умеет. Это признак здорового прохождения кризиса: автономия не раздавила связь. Мы разошлись на миллиметр, но мост стал только крепче.
Глава 5. Два цветка в одном саду. Как мы растим мальчиков и девочек, не загоняя их в клетку
В нашем саду с самого начала могут расти разные цветы. Одни — с яркими, броскими лепестками, другие — с тонким, едва уловимым ароматом. Мы не можем и не должны растить их одинаково, потому что одинаковых цветов не существует. Но мы можем совершить одну незаметную ошибку, которая искажает весь дальнейший рост. Мы можем начать поливать и удобрять их не по потребности, а по табличке, которую сами же и повесили на ещё не распустившийся бутон. «Мальчик» и «Девочка» — эти таблички часто заменяют нам глаза.
Давайте посмотрим правде в глаза. Мы по-разному встречаем первый крик сына и первый крик дочери. Не специально. Это происходит где-то на уровне подкорки, вшитое культурой и воспитанием наших собственных родителей. Младенцу мужского пола мы чуть реже отвечаем на плач, чуть дольше не берём на руки, позволяя «настояться». Нам кажется, что мы закаляем его волю. А младенцу женского пола мы спешим на помощь быстрее, успокаиваем дольше, обнимаем крепче. Нам кажется, что мы даём ей защиту. Но в этот момент мы не просто реагируем на плач. Мы запускаем две разные программы жизни. И это не биология. Это уже скульптор взял в руки свой первый резец.
Один из самых показательных моментов — это встреча с болью. Маленький мальчик упал, разбил коленку, плачет. Что он слышит чаще всего? «Ничего страшного, вставай, ты же мужчина». Ему с первых шагов внушают, что его физическая боль и его слёзы — это что-то постыдное, что нужно терпеть, стиснув зубы. А что слышит маленькая девочка в такой же ситуации? «Бедная моя, иди сюда, я подую, я пожалею». Её боль легитимна, её слёзы принимаются. Вроде бы девочке повезло больше. Но давайте посмотрим на обратную сторону.