Иван Грешник – Путь из бездны к свету (страница 4)

Но разве это жизнь?

Эти вопросы стали началом долгой и упорной борьбы с этим демоном. Я не знал ответов, но они пробили трещину в темнице, которую он выстроил внутри меня. Каждый день я начал замечать крошечные моменты, где его силы ослабевали. Это мог быть луч света в тёмной комнате. Тёплый взгляд незнакомого человека. Или просто мысль: «А вдруг я всё-таки достоин чего-то другого?»

Он не сдавался. Каждый раз, когда я чувствовал эту слабую надежду, он кричал громче. Он показывал мне то, что я сделал, напоминал мне, кем я стал. «Ты думаешь, тебе простят? Ты думаешь, ты сможешь жить с этим? Ты навсегда останешься тем, кто ты есть».

И на тот момент у меня не осталось другого выбора, кроме как признать его правоту и позволить своей душе медленно и мучительно погружаться в глубины ада…

Глава 3. За предельной чертой

Меня нашли быстро. Полиция, сирены, холодные наручники. Я не сопротивлялся. Не было смысла. Они спрашивали: «Почему ты это сделал?» А я не мог ответить. Слова застревали в горле. Я не знал, как объяснить им то, что сам едва понимал.

Но зло не исчезло. Оно затаилось ненадолго, чтобы вернуться, когда я останусь один. И вернулось оно сильнее, чем когда-либо.

«Ты сделал то, что должен был, – шептал он. – Это возмездие каждому, кто над тобой издевался. Ты всего лишь освободил себя настоящего».

Его слова стали моими мыслями. Я начал верить, что я не виноват. Что это был не шаг в пропасть, а акт освобождения. Он внушал мне, что я должен не бояться последствий, а гордиться тем, что сделал.

Когда меня снова спросили, сожалею ли я о содеянном, я услышал его голос: «Скажи им правду. Скажи, что не сожалеешь. Пусть знают, что ты сильнее их всех». И я сказал.

«Я не жалею. Я хотел бы сделать это снова».

Они смотрели на меня с удивлением и отвращением, а демон смеялся. Когда приехали журналисты, я повторил то же самое. Только громче и увереннее.

«Я ни о чём не сожалею, – сказал я в камеру. – Мне понравилось то, что я совершил. И я хочу убивать ещё».

Демон наслаждался их реакцией, а я чувствовал себя словно марионетка. Тогда я и не пытался ему сопротивляться слушая его победные ноты. В тот момент я был уверен, что он прав.

После того как журналисты уехали, меня отвезли в СИЗО. Длинные коридоры, стук ключей, тяжёлые двери. Всё казалось каким-то нереальным, будто это происходит не со мной. Меня поместили в одиночную камеру.

Сначала я подумал, что одиночество будет спасением. Но очень скоро оно превратилось в пытку. Стены давили на меня, их холодная серость была словно отражением того, что я чувствовал внутри.

Я слышал звуки за дверью – шаги, голоса. Иногда – смех или выкрики других заключённых. Но каждый раз, когда кто-то проходил мимо моей камеры, я ощущал ненависть. Она была повсюду: в звуках, в тишине, в тех взглядах, которые я ловил через небольшое окошко в двери.

Демон больше не говорил со мной. После того как он заставил меня заявить, что я не жалею и готов убивать снова, он исчез. Он добился своего, и теперь я остался один. Но одиночество не приносило облегчения. Оно только подчёркивало мою беспомощность.

Всё вокруг будто бы было настроено против меня. В какой-то момент я по-настоящему почувствовал себя жертвой. Не того, что я сделал, а того, что меня вообще поместили сюда. Казалось, весь мир восстал против меня, а я только защищался. Демон изредка возвращался, чтобы усугубить это чувство. Он шептал: «Ты здесь потому, что они тебя боятся. Ты сильнее их. Помни об этом».

Но эти шёпоты не приносили покоя. Они только усиливали страх и боль. Иногда я думал: «А что, если он больше не вернётся? Если это всё, что осталось от меня?»

Ночи были самыми худшими. В темноте казалось, что стены сжимаются, что этот небольшой мир, ограниченный четырьмя стенами, скоро поглотит меня. Мне было страшно, но не за себя, а за то, что я никогда не смогу вернуть то, что отнял.

Каждый день в СИЗО начинался одинаково. Открывалась тяжёлая дверь, охранник выкрикивал мою фамилию, и я вставал. Лишние движения были лишними звуками, а звуки здесь значили больше, чем слова.

Прогулки… Их сложно было назвать отдыхом. Выход на улицу напоминал издевательство. Маленький двор, окружённый высокими бетонными стенами с железной крышей вверху. Иногда я слышал птиц, и это было почти как встреча с кем-то родным, живым. Холодный ветер, который проникал сквозь щели, обжигал кожу, но мне это нравилось – хотя бы что-то настоящее.

На прогулке я иногда видел других заключённых. Они не знали, кто я такой, но будто бы догадывались. Взгляды были короткими, подозрительными. Сначала никто не пытался заговорить, но однажды один мужчина прокричал мне из соседнего бокса:

– Эй, кто там гуляет?

Я не ответил. Как мне нужно было описать себя? Ведь я не знал кто я теперь, ведь даже в своём отражении я различал лишь взгляд незнакомца, устремлённый на меня…

Когда я возвращался в камеру, мне казалось, что этот короткий вопрос остаётся со мной дольше, чем я хотел.

Оперативники вызывали меня в кабинет несколько раз. Каждый раз одно и то же:

– Ну что, как тебе твоя новая жизнь? Может расскажешь зачем ты это сделал? О чём ты вообще думал?

Они хотели ответа, но я не мог его дать. Демон подталкивал меня к агрессии: «Скажи им, что ты бы сделал это снова. Пусть боятся». Но я молчал. В какой-то момент это начало выводить их из себя.

– Тебя что, язык отняло? На камеру ты ведёшь себя гораздо смелее.

Я только смотрел на них, и один из оперативников, молодой, раздражённый, крикнул:

– Ты думаешь, ты тут умный самый, да? Такое гнильё как ты к стенки надо ставить, вы не заслуживаете жизни!

В его голосе я слышал ненависть, которая раньше звучала во мне самом. Она будто заполняла весь кабинет.

Охранники… Они были другими. Для них я был просто ещё одним «номером». Кто-то относился равнодушно, кто-то позволял себе грубости.

– Чего оглядываешься, маньяк? Страшно? – сказал один из них однажды, когда вёл меня по коридору.

Но был один, старше других, который иногда останавливался, чтобы поговорить:

– Слушай, парень, ты ведь мог бы этого не совершать. Ты это понимаешь? Зачем ты сломал себе жизнь?

Я не знал, что ему ответить. Он не ждал ответа. Просто качал головой и уходил.

Каждое движение, каждое слово оставляли след. Казалось, что стены СИЗО были не из бетона, а из ощущений: ненависти, страха, подавленности. Это место поглощало тебя, превращая в тень самого себя.

Сизо было словно живое существо, которое изучает тебя, раздевает до души. Я не только слышал ненависть вокруг, я видел её в глазах. Другие заключённые начали узнавать меня.

Меня показали по телевизору. Когда принесли прессу, я увидел своё имя вместе с заголовком: «Жестокое убийство. Арест подозреваемого». Теперь все знали, кто я.

− Это он, − услышал я, когда охранник вёл меня обратно в камеру после прогулки.

Один из заключённых, стоящий у стены своей камеры, смотрел на меня так, будто хотел пробить взглядом дыру в моём теле.

− Ты тот самый маньяк? – бросил он громко, чтобы услышали все остальные.

Я ничего не ответил. Охранник подтолкнул меня вперёд, но не успели закрыть дверь, как послышались крики:

− Слышь урод! Ты думаешь, тебя здесь не достанут? – Тут и не таких ломают!

Они ненавидели меня. В их глазах я был хуже, чем любой из них. Это была странная ирония – убийцы, насильники, грабители, все они считали меня монстром. Я чувствовал их ненависть каждым нервом.

На прогулке это стало ещё очевиднее. Теперь мне редко давали возможность быть в одиночестве. Иногда охранники водили сразу несколько заключённых во двор. Один из них, крупный мужчина с бритой головой, подошёл ко мне ближе, чем следовало.

− Думаешь, ты какой-то особенный? – прошипел он. – Ты просто больной. Тебе п*****, когда тебя осудят и отправят в колонию.

Его слова кромсали меня, словно лезвия. Я ничего не ответил, а он только усмехнулся.

− Боишься? Это и есть твоя истинная сущность. Трусливая тварь.

Но больше всего мне запомнилась одна ночь. Через вентиляционную решётку в камеру донеслось:

− Эй маньяк, ты слышишь? Ты же знаешь, что с такими как ты, делают? Мы тебя достанем, как не прячься.

Демон молчал. Казалось, он бросил меня. Теперь я был один против всего этого мира, который ненавидел меня.

Иногда я думал, что лучше бы они просто исполняли свои угрозы. Ворвались в камеру и покончили со мной.. Это было бы проще, чем слушать их крики. Но вместо этого я жил с ощущением, что ненависть заполняет всё вокруг, кроме опустошённости внутри меня.

На психиатрическую экспертизу меня отправляли в Москву рано утром. Меня вывели из камеры, заковали в наручники и вели под строгим надзором. Следовали короткие, жёсткие команды.

Подъехал автозак – тяжёлый, серый, словно металлический саркофаг. Внутри меня ждал маленький металлический бокс. Это не была общая клетка, где могут сидеть несколько человек. Я находился в одиночной ячейке, тесной и холодной. Стены давили, словно пытались задушить.

Прибыв на специальную территорию вокзала, где происходит транспортировка заключенных и подследственных, нас под бешенный лай служебных собак загрузили в вагон для перевозки спец. контингента. Ехали транзитом, через Вологду. Дорога растянулась на бесконечные часы. Я видел только узкую щель, через которую в клетку пробивался свет. Мелькали деревья, реки, иногда редкие дома, но всё это казалось не настоящим.