Иван Герасимов – Месть королевы Анны (страница 16)

– Жить. По-настоящему.

—

Мы возвращаемся на корабль поздно. Команда уже на месте, кто-то пьян, кто-то просто устал.

В каюте Тич зажигает свечу, садится на койку.

– Ложись. Завтра рано вставать.

Я ложусь. Он ложится рядом.

– Эдвард?

– М?

– Почему ты не настаиваешь? На том, чтобы я спала с тобой?

Он молчит. Потом отвечает:

– Потому что я хочу, чтобы ты сама захотела. Не потому, что должна. Не потому, что боишься. А потому, что хочешь.

– А если я никогда не захочу?

– Тогда буду ждать. У меня есть время.

Я смотрю на него в полумраке. Синие глаза, шрам на щеке, усталые морщины у губ.

И вдруг понимаю, что он не шутит. Он действительно будет ждать.

Я касаюсь его лица. Провожу пальцем по шраму.

– Больно было?

– Сначала да. Потом привык.

– Ко всему привыкаешь, – цитирую его.

Он усмехается.

– Умная.

– Ты уже говорил.

– Повторю.

Он целует меня в лоб. Просто так. Не требуя ничего.

Я закрываю глаза. Дышу его запахом. Море, порох, кожа. И вдруг понимаю: я хочу. Не потому, что должна. Не потому, что боюсь. А потому, что…

– Эдвард.

– М?

– Я хочу.

Он замирает.

– Ты уверена?

Вместо ответа я сама тянусь к нему. Целую. Сама.

Сначала робко, неуверенно – я никогда не целовала первой. Но он отвечает, и страх уходит.

Его руки на моей талии – сначала осторожные, будто спрашивают разрешения. Потёмки каюты скрадывают лица, но я чувствую, как напряжены его пальцы. Сдерживает себя.

– Мэри… – голос хриплый, сдавленный. – Если ты не хочешь, скажи сейчас.

– Не хочу говорить.

Он выдыхает – шумно, прерывисто. А потом его руки перестают спрашивать.

Он прижимает меня к себе – жёстко, почти грубо, и на секунду я пугаюсь. Но в следующий миг его губы касаются моего виска, и он шепчет:

– Тише, маленькая. Я здесь.

Контраст разрывает мне грудь. Грубые пальцы, сжимающие мои бёдра до синяков, – и эти шёпоты, тёплые, как парное молоко. Я не знаю, как можно одновременно быть таким сильным и таким… нежным.

Он раздевает меня медленно. Слишком медленно. Каждая пуговица, каждая лента – пытка. Я хочу сказать «быстрее», но язык не слушается. Только дрожь, только стук сердца, только его дыхание где-то у моей шеи.

– Красивая, – шепчет он. – Самая красивая, что я видел.

Я чувствую его ладони на своей груди – горячие, шершавые. И когда он касается губами моей ключицы, я выдыхаю так, будто бежала.

Он везде. Его руки, его рот, его запах. Я тону в нём, и это сладкое, тягучее, страшное.

Потом он ложится сверху, и я чувствую его вес. Тяжёлый. Настоящий. Я раздвигаю ноги, и на миг мы замираем – я вижу его глаза в полумраке, синие, блестящие, и в них вопрос.

Я киваю. Чуть заметно. Этого достаточно.

Он входит медленно. Сначала – боль, острая, как порез. Я всхлипываю, впиваюсь ногтями ему в спину. Он замирает, целует мои слёзы, мои губы, мои закрытые глаза.

– Потерпи, – шепчет. – Сейчас пройдёт. Я постараюсь…

И он ждёт. Просто ждёт, давая мне привыкнуть к этой наполненности, к тому, как он во мне, горячий, твёрдый. Каждый сантиметр отзывается дрожью где-то глубоко внутри, где уже всё пульсирует в такт его сердцу.

Потом он начинает двигаться – медленно, осторожно, будто я стеклянная. Но я чувствую, как дрожат его мышцы, как тяжело ему сдерживаться. И это пьянит. Я хочу видеть его неконтролируемым, хочу, чтобы он забыл об осторожности.

– Сильнее, – шепчу.

Он замирает.

– Что?

– Сильнее. Я не сломаюсь.

Он смотрит на меня долго. Потом его глаза темнеют, и он толкается – глубже, резче, сильнее. Я вскрикиваю, но это не боль – это что-то другое. То, что разрывает меня изнутри, собирает заново и снова разрывает.

– Мэри… – его голос – как стон. – Мэри, чёрт…

Его пальцы впиваются в мои бёдра, и я знаю – будут синяки. Но когда я всхлипываю, он замирает и целует каждый след, каждый миллиметр, куда только что впивался.

– Прости, – шепчет. – Прости, маленькая.

Я обхватываю его ногами, притягиваю ближе.

– Не останавливайся.

Он стонет – глухо, сдавленно – и двигается во мне, и я чувствую, как нарастает это внутри. Тугая пружина, которая сжимается всё сильнее. Я не знаю, что это, но боюсь и хочу одновременно.

– Эдвард… – мой голос – чужой, тонкий. – Я… я не знаю, что…

– Пусти, – шепчет он. – Пусти, Мэри. Я держу.

И я пускаю.

Всё рушится. Я кричу – или мне кажется? – и чувствую, как он толкается последний раз, замирает, и его тело содрогается надо мной.

Мы лежим. Не двигаемся. Он всё ещё во мне, тяжёлый, горячий.