Иван Г. Макеев – Капкан на безногого (страница 2)

Вразумихин обескураженно тряхнул головой:

– Так Вы, оказывается, уже все заранее порешали, товарищ полковник. Чего же тогда тут было политесы разводить, в демократию играть, объяснять, мнением интересоваться? Сразу бы рубанули с плеча: « Равняйсь, смирно! Подполковник Вразумихин, шагом марш на го… гм, – в Москву!» – и всего делов. А Костя – да, на прошлой неделе вернулся, звонил в воскресенье. Передам, конечно, и привет и поздравление.

– Вот и славно, – подобрел шеф на глазах, – если есть какие-то вопросы, – вот Петр Петрович осветит, не отходя, что называется, от кассы.

Международный полицейский лучезарной европейской улыбкой изобразил полное согласие и готовность освещать, разъяснять и доводить.

Вразумихин пожал плечами:

– Да задача ясна, в общем. Если можно – хотелось бы побольше информации по самому мероприятию: когда начинается, когда заканчивается, план работы конференции.

– Без проблем! – хорошо поставленным голосом пророкотал европейский комиссар, доставая из папки презентационный конверт тонкого картона, – Вот все материалы, возьмите. И вот еще моя визитка. Звоните в любое время, по любому вопросу.

Важняк взял конверт, забросил туда же визитку полковника, и вопросительно поглядел на свое начальство. Начальство сделало себе серьезное лицо и подвело итоги:

– Вопросы есть?

Порфирий кивнул на папку, с которой пришел:

– Дело по двойному на Мойке. Вы просили доложить.

Шеф покосился на Интенрполовца, помедлил пару секунд, принимая решение, и распорядился:

– Ты, вот что, ты иди, готовься к поездке, а дело мне оставь, – я посмотрю. Вечером заберешь.

– А, если вопросы?..

– Проша, не морочь мне голову! Ну какие, нахрен могут быть вопросы по твоим бумагам? Ты же не Суходрищев, в конце концов.

– Но, все же, если…

– А, если что, – я тебя найду, не переживай. Все, иди работай.

– Ну, как знаете. – Порфирий достал из папки лист выдачи, заполнил, дал начальнику расписаться, и только после этого двинул пухлый том к нему по столу.

Шеф укоризненно хмыкнул, открыл – закрыл обложку дела, пристукнул папку ладошкой и обвел присутствующих особым начальственным взглядом, означавшим: «Вы еще здесь?».

Вразумихин, прихватив интерполовский конверт, потянулся к выходу, на ходу кивнув европейскому полковнику. Тот тоже вскочил и немного виновато затараторил хозяину кабинета:

– И я откланяюсь, пожалуй. Еще в прокуратуру надо заскочить; от нее тоже будет представитель, – полковник порылся в своих бумагах, – Соломончик Симон Наумович, знаете такого?

– Ну вот, – хохотнул начальник, обращаясь к еще не покинувшему кабинет Вразумихину, – а ты ехать не хотел! А оно вон как обернулось, – будет тебе кореш в компанию. С Петей – всяко веселее.

Порфирий съязвил, безнадежно махнув рукой:

– Да уж, обхохочешься. – и, не вступая более в дискуссии с начальством, покинул кабинет.

Вслед за ним на выход просочился и полковник-комиссар со своей кожаной папкой наперевес. Офицеры, не сговариваясь зашагали вместе по коридору в сторону лестницы. Лужин с неподдельным интересом продолжил начатый еще в кабинете начальника разговор:

– Порфирий Петрович, я Соломончика немного знаю, – он к нам не в первый раз уже едет… А что это начальник Ваш его Петей? Он же вроде точно Симон. И не Семен, заметьте, а именно, что Симон. Вот и в документах так обозначено.

Вразумихин, улыбнувшись, пояснил:

– Библию помните? Там апостол Петр сначала был никакой не Петр, а вовсе даже Симон. Это его потом уже Иисус так назвал. Вот и Соломончик у нас, даром что еврей, но не иудей вовсе, а самый настоящий христианин. В православной церкви крещен как раз Петром еще в младенчестве. Все честь по чести. Это папашка его постарался. На почве разочарования еврейской интеллигенцией и идеей еврейской же богоизбранности. Заметьте, времечко тогда было, никак не располагающее для религиозных изысков, а вот, поди ж ты, – не побоялся. Кстати, сам-то батя его, Наум Моисеевич, креститься не стал, а как был, так и остался убежденным иудеем. И до сих пор таков. В синагогу ходит, субботу и прочие их праздники соблюдает. По мере возможности, конечно, – он ведь человек очень занятой. Все же, адвокат классный и достаточно востребованный. Да что я распинаюсь, – Вы ведь наверняка и сами слышали. Он – личность на Москве известная.

Лужин неуверенно кивнул:

– Ну, так – постольку, поскольку…– и внезапно оживился, – Ух ты, что это? Удобства? Замечательно! Порфирий Петрович, дорогой, уж не обессудьте, подержите папочку. Я мигом.

И, бесцеремонно всучив в руки Порфирию свое кожаное чудо, скрылся за белой дверью, помеченной лапидарным черным треугольником, вершиной вниз и кружочком сверху.

Вразумихин, обалдевший от такой простоты, с минуту постоял у заветной дверцы, переминаясь с ноги на ногу, потом все же отошел на несколько шагов в сторону, чтобы не выглядеть вовсе, уж нелепо, отсвечивая в ожидании у входа в… место силы. Полковник, правда, терпением Порфирия Петровича злоупотреблять не стал, и управился буквально в пару минут, но и тут все оказалось не слава Богу. Комиссар приблизился к Вразумихину, виновато улыбаясь и держа мокрые руки перед собой, на манер хирурга, перед операционным столом:

– Порфирий Петрович, ради Бога, простите, но в вашем туалете закончились бумажные полотенца. Будьте добры, откройте,пожалуйста, мою папку. Там должен быть чистый платок.

Вразумихин потянул кожаный язычок, расстегнул молнию, разъединил две папочные половинки и в боковом кармашке действительно обнаружил сложенный вчетверо квадрат белоснежного батиста. «Странный он какой-то, – платок у него не в кармане, а в папке. А кто их, европейских толерастов знает, может у них так принято…» – подумал важняк, машинально кивая рассыпавшемуся в благодарностях интерполовцу. Тот подхватил платок, наскоро вытер руки, принял у Порфирия свой кожаный аксессуар, не застегивая молнии, сунул его подмышку и первым потрусил к лестнице, кивком приглашая важняка за собой. По правде сказать, Вразумихина уже стало немножко раздражать это затянувшееся общение с заезжим комиссаром, поэтому он решительно остановился у лестницы, предоставляя полковнику спускаться в одиночку. Тот сделал пару шагов, и поняв намек, расплылся в протокольной улыбке, сколь лучезарной, столь же и фальшивой:

– Рад был познакомиться, Порфирий Петрович. Я буду в городе до завтрашнего утра. Потом в Москву, самолетом. Появятся вопросы – звоните, не стесняйтесь, и вообще… До встречи. Будете в Москве – поговорим об одном деликатном деле. Это касается Вашей карьеры; не все же такому специалисту здесь, – полковник неопределенно крутанул кистью над головой, состроив скептическую рожу, – обретаться. Всего хорошего! – и уверенно засеменил вниз по лестнице.

Вразумихин постоял самую малость, пытаясь понять смысл сказанного, потом, мысленно махнув рукой, побрел в спецчасть. Пока шел, все же снова вернулся к обдумыванию сказанного этим лощеным интерполовским оленем.

«Что значит «касается моей карьеры»? Работу в Интерполе, что ли предложат? Ага, держи карман шире! Там штатами западники занимаются, а у них особо не забалуешь, все по инструкции и правилам. И должности все заняты плотно, – динамитом не выкуришь, чуть ли не по наследству передаются. А начинать с какого-нибудь четвертого подползающего – нет уж, дудки. Желания особого нету, да и возраст… Не мальчик, в общем. Тогда что же этот лось имел в виду? На здешние связи намекал? А пес его знает. Ладно, будем решать проблемы, что называется, по мере…, а пока – отдохнем от этой мысли».

Сознание зацепилось за слово «отдохнем», и почему то вспомнился сразу же его героический однокашник, о котором вспоминал уже сегодня шеф, Костя Твердов. В морскую пехоту оба попали сразу после училища: Порфирий на Север, к белым мишкам, а Константин – наоборот, в Крым. Ну, а дальше было всякое – и у одного, и у другого. Порфирий демобилизовался гвардии майором, переучился на юриста, пришел в Следком. Потом была переаттестация, – пришлось потерять в звании – капитаном стал, но быстро восполнил потерянное. А Твердов так и служил, как сам любил говаривать, «тельняшке, якорю и черному берету», дорос до старшего офицера Главного штаба флота, а когда расчищали и готовили авиацию и флот к Сирии, – как то так получилось, что командовать морской пехотой страны некому, кроме полковника Твердова. Доложили «Первому», тот утвердил и присвоил Косте звание генерал-майора. Потом Были Хмеймим, Дамаск, Хомс, Пальмира, Алеппо, снова Пальмира. Битва за пустыню, танковые дуэли с ИГИЛовцами, охота на бензовозы, игры на опережение с амерами, хитрые операции на сирийских границах, и как итог – вторая звезда Героя России (первую он получил еще в четырнадцатом за Крым). То, что Константин сейчас находился в Москве, было большой редкостью и удачей. Твердов не вылезал из «своей» Сирии. Подчиненные его не просто любили, а боготворили, всерьез считая, не только отцом-командиром, но и талисманом на верную военную удачу. И, если «Батя» – безоговорочный Костин позывной – лично инструктировал группу или целое подразделение перед боевыми, – бойцы точно знали, что все будет в полном порядке. Да и сам Костя не раз говаривал, что ему самому будет спокойнее, если «сынки» крайнее наставление перед боем услышат от него. Прошлый раз с Константином они виделись прошлой зимой. Тогда еще единожды герой на коротком отдыхе заехал в Питер, где и познакомил его Порфирий с шефом.