Иван Фролов – В лучах эксцентрики (страница 35)
Лично я как режиссер предпочитаю позицию активного творца, привносящего в каждую экранизацию побольше идей и фантазии, хотя понимаю и признаю, что для адекватного перенесения на экран талантливого литературного творения тоже требуется огромный творческий вклад.
Как видим, сатирическая острота экранизаций Гайдая растет от фильма к фильму: «Двенадцать стульев», «Иван Васильевич меняет профессию», «Не может быть!». Ильф и Петров, Булгаков, Зощенко. Режиссер как будто испытывал принимающие инстанции, стараясь выяснить, какого градуса критической остроты могут достигнуть его комедии, чтобы их безболезненно пропустили на экран. Так как все указанные фильмы принимались доброжелательно, лишь с небольшими поправками, то естественно было ожидать, что следующая экранизация окажется еще сатиричнее и острее. Так и случилось. От Зощенко режиссер закономерно перешел к экранизации комедии Н. Гоголя «Ревизор» (фильм «Инкогнито из Петербурга», авторы сценария В. Бахнов и Л. Гайдай).
ХЛЕСТАКОВ И ГОРОДНИЧИЙ
Гайдай как-то сказал мне, что сценарий «Необыкновенные приключения итальянцев в России» Рязанов предлагал ставить ему.
— Он что же,— спрашиваю Гайдая,— не хотел поехать на Апеннины или его не устраивало содержание?
— Его не устраивал жанр. Эльдар сказал, что эксцентрика — не его стихия и что у меня получается лучше. Но я в то время работал над «Иваном Васильевичем».
Эльдар Рязанов, впервые встретившись в фильме «Берегись автомобиля!» с драматургом Эмилем Брагинским, нашел в его лице редкого единомышленника по всем творческим вопросам. «Приключения итальянцев в России» — единственная комедия, сделанная в несвойственной им стилистике. Обладая различными особенностями созидательного дара, эти художиики удачно дополнили один другого и соединились, подобно половинкам одной монеты самого высокого достоинства. Практика показала, что их творческое содружество было выгодно обоим, так как эстетический потенциал их совместных произведений оказался не редкость впечатляющим.
Это творческое содружество дало ряд замечательные произведений в различных областях творчества и успешно продолжается до последнего времени.
Как правило, соавторы сначала писали повести или пьесы, которые выпускались издательствами, ставились в театрах и обретали завидную известность. А потом написанное авторы переделывали в сценарии, которые Рязанов облекал в оригинальную кинематографическую плоть: «Зигзаг удачи», «Старики-разбойники», «Ирония судьбы, или С легким паром», «Служебный роман», «Гараж», а в дальнейшем «Вокзал для двоих», «Забытая мелодия для флейты»…
Активно трудился в комедийном жанре и третий нам известный комедиограф — Георгий Данелия: «Соесем пропащий» (1973, авторы сценария В. Токарева и Г. Данелия); «Афоня» (1975, автор сценария А. Бородянский); «Мимимо» (1977, авторы сценария Р. Габриадзе, В. Токарева и Г. Данелия); «Осенний марафон» (1979, автор сценария А. Володин)…
Если Рязанов комедийные сюжеты наполняет глубокими мыслями и различными по переживанию интонациями, то Данелия, наоборот, некомедийный сюжет начиняет множеством комических элементов. В результате у обоих получаются многоплановые произведения, различные по жанру и сложные по содержанию.
Так, усилиями трех ведущих комедиографов жила и развивалась советская кинокомедия. Все трое поднимали в своем творчестве непростые жизненные вопросы. Кто мы и откуда пришли? Как мы живем и как надо жить? Что с нами происходит и куда мы идем? И все отвечали на них по-разному, каждый — в своей манере, в меру своего таланта.
В результате был создан обширный комедийный кинорепертуар, пожалуй, самый богатый и разнообразный за всю историю советского киноискусства.
— Скажи, что такое смех сквозь слезы? — таким вопросом вместо «здравствуй» встретил меня Гайдай.
Не догадываясь, что он имеет в виду, я ответил;
— Это элементарно. Когда, смеясь над героем, мы в то же время жалеем его, сочувствуем ему.
— Давай пример.
— Ну, самый яркий пример Чаплин.
— Чаплин — другое дело. А вот скажи, как понять этот смех сквозь слезы применительно к «Ревизору»?
— В «Ревизоре», мне кажется, вообще мало смешного. Недостатки людей там так гиперболизированы и сконцентрированы, что становится не столько смешно, сколько неприятно и даже страшно. Ролан Быков верно заметил, что смех Гоголя более родствен душевной муке Достоевского.
— Постановку Товстоногова видел? — спросил Леня.
— Нет.
— Там Смоктуновский читает текст от автора. И в конце сквозь рыдания говорит: «Неча на зеркало пенять, коли рожа крива». Говорит и рыдает.
— Думаешь, что это своего рода метафорическое воплощение известного выражения «смех сквозь слезы»? — спросил я.
— А Гоголь смеялся сквозь слезы?
— Я думаю, пытался смеяться, но у него не получалось,— ответил я.— По словам Аристотеля, смешное — это скорее некая ошибка, чем безобразие. А Гоголь показывал такие безобразия, что хочется плакать, а не смеяться. Так что там, скорее, слезы без смеха. Может быть, именно поэтому не смеялся, а рыдал на сцене Смоктуновский.
— Но ведь «Ревизор» — комедия и форма у Гоголя комедийная…
— Форма комедийная,— соглашаюсь,— но гипертрофированная, предельно условная.
— Правильно. И вот эта особенность потребовала при постановке особого подхода к пьесе. Кому из рядовых зрителей интересны порядки при Николае Первом? Зритель обращается к искусству, чтобы понять свои проблемы, хотя бы косвенно, в сопоставлении… Разве не так?
— Согласен,— говорю.
— Но очень многое в пьесе Гоголя перекликается с нашими порядками, вернее, с беспорядками. Была возможность основное острие комедии направить на современность.
— Понимаю.
— Но в наше время такое скопище пороков и безобразий, как ты говоришь, не пустят на порог. Чтобы вся эта скверна была воспринята и дошла до цели, необходимо было замаскировать ее смехом, легким, может быть, беззаботным…
— Резонно.
— Поэтому я вынужден был кое-что расцветить, похохмить по пустякам… Чтобы было похоже на развлекательную комедию.
— Ну и как, помогло?
— Не очень. Первый раз меня долбанули в пятьдесят восьмом году, за «Жениха». Так шарахнули, что я долго не мог очухаться. Хотел забросить этот проклятый комедийный жанр... Я же тебе рассказывал. Во второй раз ошпарили ровно через двадцать лет, за «Инкогнито». Тоже досталось на орехи! Все, что мне было особенно дорого, безжалостно вырезалось.
— Значит, «Жених» и «Инкогнито» коснулись той части правды, о которой нельзя было говорить.
— В том-то и дело! — подхватил Гайдай.— Ну, «Жениха» ты видел, а в «Инкогнито» в первом варианте у меня было много по-современному острых сцен. Например, эпизод «Показуха», потом эпизод — дети встречают Хлестакова и торжественно преподносят ему цветы. И много других.
— Ну и что? — спрашиваю.— Не прошло?
— Какое там! Все вычистили! Все сцены, которые я не механически переносил из пьесы, а творчески обогащал, осовременивал, полетели в корзину. А в заключение, на последней инстанции, уже сам Ермаш попросил убрать знаменитые гоголевские слова: «На зеркало неча пенять, коли рожа крива».
Надеюсь, что хрестоматийную пьесу Н. В. Гоголя «Ревизор» знают все еще со школьной скамьи. И всем памятен ее бесхитростный сюжет — как чиновное начальство заштатного российского городка приняло столичного вертопраха и щелкопера за важную персону — за прибывшего по высочайшему повелению ревизора. Рыльца у всех местных чинов были в пушку, все они были далеко не ангелы. Поэтому они старались задобрить важного гостя тем же способом, которым пользовались сами при исполнении должностных обязанностей, то есть взятками. А петербургский проходимец обобрал их и скрылся…
Вначале фильма мы видим герб Российской империи — двуглавый орел. Но Гайдай превратил этот герб в емкий по смысловому содержанию комедийный образ. Обе головы вдруг оживают, вытягивают шеи… одна голова кукарекает, другая кудахчет. Гордая, могучая птица вдруг превращается, можно сказать, в мокрую курицу. Снятый озорно, с выдумкой, этот прием сразу же настраивает на комедийное восприятие фильма, то есть выступает как эмблема жанра. Но образ работает и на содержание фильма, причем его в этом плане можно воспринимать и толковать двояко. Во-первых, как символ городских властей, всесильных российских держиморд, опростоволосившихся перед финтифлюшкой и фигляром Хлестаковым. Одновременно этот образ можно отнести и к самому Ивану Александровичу, как его воспринимали городские чиновники. Благодаря стечению случайных обстоятельств, а также безудержному и вдохновенному хвастовству Хлестакова в нем видели важное лицо, грозного ревизора, а он оказался прощелыгой и сосулькой.
В фильме «Двенадцать стульев» Гайдай сделал своего рода заявку на экранизацию «Ревизора». Там снят большой эпизод предельно смелой, новаторской постановки этой пьесы Гоголя в театре, где Бендер искал заветные стулья. Театральное действие разворачивалось не только на подмостках, но и в зале, было наполнено вставными музыкальными номерами и другими формальными режиссерскими изысками. Это позволяло надеяться, что в таком же авангардистском духе Гайдай поставит свой фильм по «Ревизору», кардинально, по примеру «Ивана Васильевича», переиначив его на современный лад.