Иван Фролов – В лучах эксцентрики (страница 14)
Нетрудно заметить, что проблема тунеядства являлась для Гайдая особенно притягательной. Люди, ведущие, как говорили, паразитическое существование или прибегающие к незаконным методам обогащения,— главный и чуть ли не единственный объект его осмеяния.
Даже в одном из первых вариантов «Жениха с того света» была сцена: Моргунов ходил по вагонам пригородной электрички и под видом инвалида старался выманить у доверчивых пассажиров побольше «тугриков». А выйдя из вагона, садился в собственную «Волгу» и лихо уезжал.
— Но мне сказали, что сцена вне основного сюжетного русла и, кроме того, у нас издан Указ о борьбе с тунеядцами. Поэтому сцену предложили выбросить.
— И ты, конечно, принял это предложение? — спрашиваю.
— Ты меня правильно понял.
Потом, в короткометражке «Пес Барбос», режиссер нашел выигрышных типов, ведущих существование, близкое к паразитическому. И они надолго стали главными «героями» его комедий. Хотя поприще и вид их деятельности каждый раз менялись, суть их оставалась та же самая.
Даже все три новеллы по О. Генри, взятые, казалось бы, совсем из другой жизни, рассказывают тем не менее о людях, пытающихся добывать средства к существованию незаконными путями.
Вторую новеллу фильма «Операция «Ы» — «Наваждение» — я считаю шедевром, не менее того. Поскольку в основу сюжета положена оригинальнейшая, нигде не встречавшаяся ранее ситуация, то и порожденные ею комические номера также свежи и самобытны.
У студентов самая горячая, экзаменационная сессия. Все их мысли — на подготовке к сдаче очередного предмета... И это так великолепно и неповторимо обыграно, что гайдаевская «экзаменационная лихорадка» не уступает, на мой взгляд, «Золотой лихорадке» Чаплина…
Все погрузились в конспекты и учебники и ничего не мечают вокруг. Сделано это оригинально, остроумно. Шурик уткнулся в учебник товарища. Так, не отрываясь от строк, садится в троллейбус. Туда же входят так же завороженные строчками студентки.
В троллейбусной толчее глаза Шурика потеряли учебник. Именно учебник, а не товарища. И поиски этого учебник сделаны бесподобно. Он смотрит не на лица пассажиров, а заглядывает в открытые книги, которых в троллейбусе множество. Он обшаривает взглядом все книги подряд. Но все не то…
Наконец Шурик наткнулся на нужные слова и, снова самозабвенно углубившись в содержание учебника, машинально следует за ним. Даже не видит, что учебник этот — в руках незнакомой девушки (Н. Селезнева). Лида, поглощенная подготовкой, тоже думает, что рядом с ней подруга…
Не отрываясь от магических строчек, двое одержимых, которых можно назвать слепцами, интуитивно или случайно, но тем не менее остроумно и виртуозно избегают подстерегающих их на каждом шагу опасностей: интенсивного движения транспорта, канализационных колодцев, злых собак и прочего.
Так, в своеобразном трансе, оба приходят домой к девушке. Им с «подружкой», как Лида представила Шурика, подают легкую закуску. Закусывают они, также не отрываясь от учебника. Горчицу мажут на пирожное и механически жуют.
Жара заставила их раздеться до плавок и купальника. Потом, также не отрываясь от колдовских страниц, одеваются, идут в институт, где расходятся по аудиториям.
После экзаменов Шурик встречает Лиду. Плененный красотой девушки, он спрашивает товарища:
— Кто это?
Для меня это прозвучало как конец новеллы, достойно замыкающий некую совокупность совместно совершенных ранее довольно сложных и многообразных поступков. Но авторы и режиссер развернули дальше целую феерию узнавания. Шурик идет к Лиде уже знакомой дорогой и говорит ей, что никогда здесь не был.
Злой дог, сравнительно безболезненно пропустивший Шурика первый раз, набросился на него сейчас и порвал ему штаны.
Войдя в комнату, Шурик ощущает знакомый запах цветов — и в музыкальном сопровождении возникает тема подготовки к экзаменам. А Шурика преследуют знакомые детали: томик стихотворений Смелякова, где-то слышанный бой часов, игрушечный Мишка, выроненная им ранее расческа… Детали все настойчивее толкают Шурика к мысли, что он здесь когда-то был. Но когда и зачем?
Усиленное стремление Шурика вспомнить это становится содержанием второй половины новеллы. Все предельно оправдано и хорошо обыграно, все мотивировано, каждая деталь первой половины новеллы находит отклик в конце. И все-таки меня не покидало ощущение, может быть чисто субъективное, что все это, как говорится, уже из другой оперы. Но именно эта преследующая Шурика мысль о том, что он здесь не первый раз, и становится наваждением, вынесенным в заголовок новеллы.
Знакомых деталей уже так много, что наш герой, еще ничего не видя, уверенно говорит:
— Я знаю: там, за занавеской,— кувшин.
Отодвигают занавеску — и действительно видят кувшин.
При встрече Гайдай сказал мне, что на фестивале короткометражных фильмов в Польше новелла «Наваждение» получила «Серебряного дракона». И все-таки в целом у меня осталось о ней двойственное впечатление. Если первая половина новеллы казалась безупречной во всех отношениях и вызывала восторг первооткрытия, то концовка оставляла чувство смутной неудовлетворенности.
Прежде всего, казалось, что перед нами некий замаскированный эксцентрическими номерами элемент повтора. Все, что было остроумно и оригинально обыграно в первой половине новеллы, обыгрывается заново, только теперь все наоборот.
Кроме повтора налицо некая заданность комических ситуаций. Тут заранее ясен не только характер отыгрышей (все наоборот), но даже их логическая последовательность. Поэтому вместо внезапной, непредвиденной неожиданности, которая является душой эксцентрики, теперь перед нами старательно разыгрывают легко угадываемую и даже ожидаемую неожиданность.
И кроме всего, для второй половины новеллы не найдено яркого завершения, которое оправдало бы все перипетии с вторым посещением Шуриком квартиры Лиды. Получилось, что вся эта широко и с размахом развернутая феерия узнавания придумана ради ложного открытия, которое делает Лида:
— Шурик, вы телепат!
Однако эти выводы не удовлетворили меня, и я продолжал размышлять… Конечно, можно было бы ограничиться безукоризненной первой половиной новеллы. Но не обеднилось ли бы при этом ее содержание? Не пострадала ли бы комедийная многоплановость? Может быть, объединение этих двух новелл-событий оправдано и даже рождает некое новое, оригинальное целое? Может быть, в этом диалектическом двуединстве кроется многовариантность и многомерность непредсказуемых жизненных поворотов?
Последняя короткометражка, «Операция «Ы», дала название всей комедии.
В центре опять знаменитая тройка — Трус, Балбес и Бывалый (в исполнении тех же актеров). Но авторы и режиссер здесь уже позаботились о том, чтобы эти персонажи действовали не в безвоздушном пространстве, а в конкретных жизненных реалиях и попытались дать действующих лиц в причинно-следственных связях с явлениями окружающей действительности.
Новелла открывается живописными кадрами толкучки, на которой под задорную мелодию «Коробейников» в различном амплуа промышляют наши «герои». Таким образом, типы ВиНиМора (Вицин, Никулин, Моргунов) предстают перед нами порождением барахолки, которая трактуется как «пережиток», своего рода аппендикс низвергнутой системы денежно-товарных отношений.
Тройка персонажей здесь раскрывается с новой стороны.
В новелле показано, что такие опустившиеся и деградировавшие типы, неспособные даже на активные антиобщественные действия, могут служить опасным орудием в чьих-то преступных руках.
За круглую сумму тройка взялась провернуть операцию «Ы».
— Почему «Ы»?
— Чтобы никто не догадался,— отвечает Балбес.
Что же они должны сделать? Как объясняет нанимающий их завскладом, «от ревизии нас может спасти только кража со взломом».
На вопрос, что нужно воровать, он отвечает, что там «все украдено до вас» и что нужно только создать видимость кражи. Поэтому, воздерживаясь от хищений, они должны были разгромить и поджечь склад, что дало бы возможность кладовщику списать в убыток все хищения.
Сцена перед решающей операцией решена в проникновенно-лирическом ключе. Это уже что-то новое в череде непрерывных эксцентрических приключений «героев» и вообще свежие краски в творчестве Гайдая. Неудивительно, что персонажи троицы тоже раскрываются здесь с незнакомой стороны.
Балбес — Никулин, аккомпанируя себе на гитаре, очень неплохо, прочувствованно исполняет блатную песню:
«Постой, паровоз, не стучите, колеса,
Кондуктор, нажми на тормоза…»
Интонации песни проникнуты безысходностью. Балбес как будто предвидит печальный конец взятой на себя опасной миссии, и его обуревают нехорошие предчувствия.
Бывалый боксирует с грушей. Трус, которому предстоит усыпить сторожа, приложив пропитанный эфиром платок к его лицу, тренируется на товарищах. Но теперь действия троицы и некоторые их комические штучки, от которых режиссер не отказывается и в этой сцене, окрашенные грустной песней Балбеса, воспринимаются не как привычные для Гайдая элементы клоунады, а иначе, многопланово. Здесь нам первый и, пожалуй, единственный раз удалось заглянуть в души персонажей троицы, которые раскрылись нам глубже и неожиданно — с человеческой стороны. Оказалось, что типы тройки не некое подобие полуодушевленных манекенов, какими они представали перед нами ранее, а люди, которым не чужды чистые душевные движения. Репетицию своих преступных действий они проводят вроде бы нехотя, через силу, под давлением каких-то роковых обстоятельств, которые против воли толкают их на нечистые дела. И в то же время они пытаются заглушить в себе эту нахлынувшую на них хандру и тревожные предостережения.