Иван Филиппов – Тень (страница 26)

Барма замолчал. Постник ласково погладил его по плечу и продолжил прервавшийся рассказ:

– Добрые люди донесли об этом ревнивому царю, а тот повелел нас с Бармой поймать и ослепить. Но опричникам показалось мало: ослепив меня и брата, они перерезали нам горла! И бросили наши тела в заброшенный колодец.

И братья заговорили хором:

– Мы попали сюда и поклялись. Поклялись, что последнее слово все равно останется за нами! Что мы построим такой храм, равных которому не видал ни царь Иван, ни вообще кто-либо из живых людей!

Степа поднял глаза на храм: где бы ни был сейчас царь Иван Грозный, если бы он увидел, что построили убитые им Постник и Барма, он был бы серьезно впечатлен. Постник нахмурился:

– И все бы хорошо, только мы пока не придумали, как наш собор покрасить. Но мы обязательно придумаем!

Хутулун почтительно поклонилась зодчим.

– Господа, позвольте мне представить вам Степана. Он…

Но она не успела договорить, как зодчие опять хором перебили ее:

– Он – Тень. Мы знаем, – они пристально и, как ему показалось, с некоторым снисхождением посмотрели на Степу. Ощущение было странное, поскольку глаз у зодчих не было, Степа не мог сказать наверняка, но он всем телом ощутил на себе презрительный взгляд архитекторов-покойников.

– Мы не хотим обидеть тебя, царевна, – начал Барма.

Он сделал почтительную паузу, как будто бы подбирая правильные слова, и сказал:

– Но при всем уважении, он скорее похож на обычного мздоимца, а не на героя.

Незнакомое слово звучало обидно, и Степа даже хотел возразить, но Хутулун положила ему руку на плечо и слегка сжала: не надо.

– Все последние Тени не оправдали вашего доверия, – продолжил мысль брата Постник. – И мы боимся, что и этот не оправдает.

Повисла неудобная пауза.

– И если нам всем скоро суждено навсегда исчезнуть, то, с твоего позволения, мы бы хотели попытаться все-таки достроить наш собор.

Барма и Постник поклонились принцессе и быстрыми шагами пошли обратно к строящемуся собору, а Хутулун со Степой и непривычно молчаливым Фомичом пересекли Красную площадь и направились в сторону Тверской.

Глава 11. Москва. 1953 год

Прасковья толком не понимала, зачем именно она пошла проститься со Сталиным. Вождь не был ей интересен. Она не любила и не ненавидела его. Просто он был фактом жизни. Как дождь или ветер. Я живу, и где-то там живет Сталин. Ей, как она понимала, видимо, казалось, что он будет жить вечно. А он взял и помер как простой советский человек. Это обстоятельство так потрясло Прасковью, что она решила пойти. Вместе с сыном Мишей, которому на днях исполнилось четыре, они вышли из их комнаты в большой коммунальной квартире на улице Горького и отправились сказать последнее «прощай» Иосифу Виссарионовичу. Миша все время спрашивал у мамы, просил ее рассказать про Сталина, а она терялась, не зная, как именно ответить на детские вопросы.

Они шли в центре плотной толпы. Вся улица Горького была запружена людьми. Их были тысячи, десятки тысяч. Прасковье стало страшно, но она продолжала идти вперед. Только взяла Мишеньку на руки, потому что ей вдруг стало страшно, что грозная плотная толпа может его затоптать.

Все улицы, вливавшиеся в улицу Горького, были перекрыты, и когда толпа тяжелым шагом дошла до Пушкинской площади, то она уперлась в заграждения. Хмурые солдаты мрачно глядели на идущих людей с больших грузовиков, груженных мешками с песком. По другую сторону площади стояли конные милиционеры. Лошади ржали и пятились. А толпа все шла и шла, и людей становилось больше. Прасковья уже пожалела, что решилась пойти, и еще больше пожалела о том, что взяла Мишу. Она была простым человеком и работала уборщицей в цирке на Цветном бульваре. Наверное, сложно ее осуждать, ведь она и подумать не могла, что на улице в тот день будет столько народу. А народ все напирал. Началась давка. Рядом с Прасковьей оступилась и упала пожилая женщина, но толпа не остановилась и не расступилась – что было физически невозможно. Прасковья слышала ее страшные крики и омерзительный звук хрустнувших костей, ломающихся под сапогами скорбящих. Испуганно закричал и заплакал на ее руках Мишенька.

Вдруг толпа подалась вперед, и людей охватила паника. Сзади напирали, но идти было некуда. Толпа несла их с Мишенькой прямо на дом. Прасковья в панике оглядывалась, пытаясь понять, куда бы кинуть ребенка – может быть, через забор или еще куда-то, отдать солдатам, которые сидят на грузовиках, хоть как-то спасти его. Но вокруг были только бесконечное людское море и приближающийся страшный дом с коваными чугунными решетками на полуподвальных окнах. Прасковья увидела витрину – это был магазин детского платья. Из последних сил она подняла Мишеньку над собой и со всей мочи бросила его в витрину. Стекло разбилось. Мишенька порезался, лицо и уши ему заливала кровь, но он был спасен. Теперь он стоял в витрине и кричал: «Мама!» А маму несло и несло. Она боялась оступиться, что, в сущности, было уже неважно. Страшный напор толпы вдавил Прасковью в кованую решетку полуподвального этажа, и острая чугунная решетка раздавила ей грудь.

Вместе с Прасковьей в тот день Сталин забрал с собой в могилу больше двух тысяч человек. Мама Прасковьи искала ее тело по всем московским моргам несколько дней, но так и не нашла его. Его просто потеряли.

Лиза закрыла дверь Сониной квартиры и вздохнула. Повторное прощание с сестрой, в которое превратились сборы, совершенно ее измучило. Домой идти не хотелось – дома пусто и одиноко. Две соседки Лизы, с которыми вместе она снимала квартиру в доме № 8 по Трехпрудному переулку, последние дни дома не ночевали. Формально это никак не было связано с Лизой: одна из девушек решила неделю пожить со своим молодым человеком, другая уехала на пару дней погостить домой в Брянск. Но Лиза понимала, что на самом деле девушки просто не хотели оставаться с ней. Сложно смотреть на пережившего горе человека, сложно быть с ним рядом и не примерять мысленно его горе на себя. Лиза соседок совершенно не осуждала и думала, что, наверное, и сама бы так поступила.

Она вышла из подъезда и пошла к метро.

Так. Одиночества не хочется, но и человеческое общение не выглядело сейчас для Лизы как-то особенно заманчиво. Ей не хотелось ни говорить, ни развлекаться. Прогулка по ночному городу показалась ей разумным компромиссом. Лиза доедет до «Театральной» и выйдет в город, поднимется к бульварам и спокойно дойдет по ним до Пушкинской площади, прежде чем нырнуть в родные переулки и прийти к своему красивому домику из красного кирпича. Лиза очень любила дом № 8 по Трехпрудному переулку. Он казался ей каким-то волшебным. По дороге можно зайти в «Азбуку» за бутылкой розового – вот и весь план на вечер. План был неплох, и Лиза прибавила шаг. Остановившись на секунду, чтобы прикурить новую сигарету, она с интересом наблюдала, как в большое заводское здание через дорогу заезжают друг за другом черные фургоны. Пока охранник закрывал высокие железные ворота, Лиза успела разглядеть, как какие-то люди в черном с ног до головы вылезали из кабин и разгружали фургоны. Зрелище было, с одной стороны, обыденное, с другой – немного странное. Что-то необычное было в пластике движений грузчиков, да и сами новенькие черные фургоны смотрелись как-то неуместно на замызганной улице. Ну да бог с ними.

Лиза шла по Большой Дмитровке и радовалась шуму города. Именно он – безликий и одновременно очень человечный – был ей нужен. Шум отвлекал от грустных мыслей и хотя бы на мгновение создавал ощущение, что Лиза не была в этом городе одна. Беззвучно завибрировал телефон, и она увидела незнакомый номер. Удивилась и опять расстроилась: в такое позднее время ей обычно звонила Соня – поболтать и рассказать про свой день. Лиза думала сбросить вызов, но почему-то вместо этого провела пальцем по экрану и ответила.

– Елизавета Петровна? – мужской голос в трубке звучал сухо и формально.

Сердце у Лизы екнуло: неужели с мамой что-то случилось?

– Да?

– Елизавета Петровна, вас беспокоит Степан Викторович Кондратьев. Я следователь по делу о гибели вашей сестры. Вы не могли бы уделить мне пару минут?

Следователь по делу? Лиза все больше удивлялась. Мать объяснила ей, что водителя поливальной машины уже задержали, что все улики на месте аварии указывали на то, что именно он убил их Соню. Она даже запомнила имя – Анвар. Когда они были у следователя, то видели, как Анвара выводили, и Лиза запомнила выражение непередаваемого ужаса на его лице… Правда ли, что он убил ее сестру? Она не знала, но следователь был очень убедителен… Так зачем же он станет ей звонить, тем более поздно?

– Простите, а в чем дело?

– Елизавета Петровна, не волнуйтесь. Вскрылись новые обстоятельства, в свете которых гибель вашей сестры мы теперь склонны рассматривать не как несчастный случай, а как убийство. Вы могли бы подъехать сейчас и поговорить? Если вам неудобно, я могу к вам сам подскочить.

Лиза остановилась и замерла. Убийство – невозможно. У Сони не было врагов, не было ревнивого мужа или любовника, не было денег… Зачем кому-то убивать Соню? Мысли в Лизиной голове завертелись вихрем.

– Подъехать? Ну хорошо… Я минут через сорок буду дома…

– Елизавета Петровна, только адрес подскажите. Адреса вашей матери и вашей сестры у меня есть, а вот вашего, к сожалению, нету. Вы ведь не по прописке живете?