Иван Евдокимов – Колокола (страница 52)

-- Как же, братцы? А было одиннадцать. И в бумаге одиннадцать. Теперь без одного. Куда он девался?

Солдаты затоптались на месте, читали бумагу, склоняясь головами в одну огромную о пяти вязаных барашках голову.

-- Десять! Десять! Десять!

-- Потеряли, должно, братцы! Надо искать. До публики надо управиться.

Метнули жребий, кому ехать, кому стеречь. Вышло Кирюхе оставаться.

Никита довольно и наставительно сказал:

-- Нельзя нашему брату без осторожности. Не по числу не приму, мое дело сторона!

Сани зашипели, заерзали на месте, прошелестели... Никита затрусил впереди.

Кирюха остался один. Пропал в темноте фонарь. Темнота надвинулась на Кирюху... Где-то рядом стояла церковь, росли из могил разноцветные кресты, росли деревья, лежали мертвецы на земле и под землей -- и среди них сидел Кирюха на каменной плите. Вспыхивала его цигарка красной каплей и шипела и попискивала. В пьяной голове Кирюхи, как в весеннем паводке, кружились, плыли, прыгали несвязные мысли, слова, лица, бродило вино... Вдруг шмыгнул из-за могилы какой-то зверь... Кирюха вздрогнул и охнул... Подобрал ноги. Застучал зубами. Съежился. Сплющился. Ему показалось, будто со всего кладбища поползли к нему мертвецы.

-- Ники-и-и-т-т-а-а!

Было страшно слушать свой голос. Но уже качался между деревьев, будто всадник на лошади, фонарь Никиты.

Грустно и заискивающе сказал Кирюха:

-- Оброб я тут один: отродясь так не бывало. Черт ее знает от какой причины?!- Должно, кошка пробежала... Думал... помру.

-- И помрешь... сколько угодно! Никита подумал:

-- Может, и не кошка?

-- Кому, кроме кошки? Нечистый дух, скажешь?

-- Зачем нечистый дух! Душа человеческая. Душа около тела находится. Скучает по человеку. Ежели днем -- она в стрижах. Душа в стрижей входит. А ночью -- она сама, в своем обличье... Во-о-н сколько навезли!

-- Души нет. Это все старики надумали.

-- Да, надумали, держи карман, мое дело сторона!

-- Кровь -- главное, голова и брюхо.

-- Еще што скажешь?

-- Брюхо наподобие самовару али горшку со щам... Распороли брюхо -- и шабаш. А голова как бонба. Трубочки там с мозгами. Чик -- и готово.- Я знаааю.

-- И ничего ты не знаешь! Пошто испугался, ежели в душу не веришь?

• -- Это от сумленья.

-- То-то вот -- и не говори понапрасну! А сумленье от чево? От души. Душа душе весть подает. Может, зря к расстрелу людей подвели, по злобе, мое дело сторона! Вот и наменивает тебе душа.

-- Нам што? Это не мы. Начальство в ответе. Не мы, так нас. Всякий это в рощет возьмет!

-- А хто ружье наставлял? Кто метил-то? От ково смерть пришла, мое дело сторона, тому и запишется!

Кирюха задумался. Строго продолжал Никита:

Убили... да и потегяли человеков спьяна! Кирюха молчал.

-- 3а что убили-то?

-- Шам не сказывали. Поймали на Числихе да на Кобылке...

-- Вина-то где достали?

-- Дали.

-- Для храбрости?

-- Так полагается.

-- Нагорше вам теперича, мое дело сторона!

-- Нагорит.

-- Ссди из-за вас всю ночь. А с какой такой обязанности? Сами не спят и людям спать не дают. Днем могилу рой, а ночью у могилы сиди. Не житье -- ошейник. Много народу сгубили за понюшку табаку.

-- Мало ли!

-- Отец Павел, покойник, у нас был на кладбище до смуты. Как сичас помню, говаривал -- мы, Никита, с тобой всем нужны, пока живы. Дело наше тихое и доброе -- покойники степенный народ, только поменьше бы их. А и было-то в неделю -- один, два покойника. А то и не одново. По весне да по осене, когда чихоточный шел, прибавлялось. Теперича кажинную ночь. Неизвестно, чей и откуда. Штушно принимай. И облают еще всякими словами, мое дело сторона!

Кирюха осерчал.

-- Ты за сицилистов стоишь?

-- Покойник без всякого званья щитатся -- што монархист, што сицилист...

-- Говори там! Хи-и-трой ты, Никита!

-- Сам хитрой!

-- Во-он лежа-ат! Враги-и-и!

-- Врагиии!

-- Потеряли -- теперь отвечай. В помойку бросить бы сволочччей, и дело с концом!

Никита плюнул и отодвинулся от Кирюхи.

Никита повесил голову над фонарем и задумался. Кирюха закуривал другую цигарку. От дымного перегару он долго икал и кашлял.

Ночь еще не ушла, но безлюдные улицы города были уже отчетливо видны. Солдаты долго всматривались в темные тумбы, в фонари, в каждую неровность мосто вой.

Лошади были как намыленный человек в бане: сани останавливались.

Тут, шатаясь, подошла старая проститутка с мокрым, заброженным подолом и закричала дико:

-- Армия! -- Оптом даююю... ппо сифоо-ну! И заголилась. И сразу трое сказали жадно:

-- Заменить!

Солдаты схватили проститутку.

-- Не хххочу-у... не хххочу-у! -- звонко выкрикнула проститутка.

Заворотили подол. Закрыли рот. Сели на нее. Лошади рванули от криков. Солдаты подпрыгивали на бившемся живом человеческом теле, упирались ногами в борта саней, жадно держали. За городом осадили лошадей. Оглянулись по сторонам. Лязгнули штыки и прибили проститутку к днищу саней. Подержали недолго и с трудом отняли штыки от днища. Привезли на кладбище. Сбросили.

-- Получай, Никита!

Рыжие, черные, белые мертвецы с выкатившимися полыми глазами, с черными дырами на груди и на животах, обожженными закипевшей кровью, с волосатыми ногами, со сведенными в грабли пальцами, лежали на снегу. Нарумяненная проститутка в темно-серой шубке, в сбившейся на жидких волосах соломенной шляпе с желтыми полотняными розами, лежала в ногах, перегнувшись через бугорок чьей-то заботливо обдернованной могилы. Начали сваливать в яму. Тела шлепались одно о другое, укладывались рядком, тесно и дружно. Покрыли проституткой. Сбегали за лопатами. До поту закидывали и йотом долго утрамбовывали ногами, пока не сровняли с землей. Никита помогал, нагребая густой и белый, как лебяжьи крылья, снег на могилу. Потом он помочил желтый карандаш о снег и крупными лиловыми буквами написал на бумаге: шёт миртвицов вёрин.

Уехали солдаты. Он не пошел закрыть за ними ворота. Так и стояли они до утра открытыми. К утру пошла с Чарымы метель. И ворота заносило. Никита остался у могилы. Он поставил между ног фонарь на снег и тихонько заплакал. И как плакал Никита, вспоминал он зарытых Олюньку, Аннушку, Феклу Пегую, Кеню... Плакал он и о тех, кто безымянно лег с ними.

К полдню приехало начальство. Раскапывали могилу, доставали проститутку, раздевали. Никита смотре раны. А потом привезли другие солдаты одиннадцатого -- разрыли на улице из-под метельного снега собаки.

Никита взглянул на одиннадцатого, пошатнулся, кинулся к нему, упал на мерзлую грудь, вцепился, обнимая, и закричал на весь погост: -- Серега! Серега! Серега!

Глава четвертая

Глеб Иванович ехал по Верейскому большаку. Город впереди помаргивал тут инде усохшими огнями, словно выгорел там дотла густой газ, зажгли малые светцы и высекали на ветру скупой трут. Вглядевшись, проверив себя, Глеб Иванович удивился и сказал Семену: