Иван Евдокимов – Колокола (страница 4)

Усталый, Просвирнин уселся около Аннушки и заглянул ей в лицо. Аннушка повела уныло в сторону и передохнула. И сразу Просвирнин стиснул кулаки, наклонился вплотную к ней:

-- В огонь его брошу... Из-за тебя на пожар пришел. Узлы наши таскать, сволочь. Твои узлы...

Аннушка вдруг засмеялась и зажала рот, испуганно оглянувшись на осуждающие людские глаза. Просвирнин недоумевающе раскрыл губы. Аннушка быстро, как колокольцы под дугой бегут, зашептала ему:

-- Аника, дурак, воин! Егора разве знал, у кого пожар? Головой, как бабьим подолом, сплетни подбираешь! Говори лучше, где жить теперь будешь? Такого разбойника никуда добрые люди и не пустят.

-- Не наводи тень, Анна. Не до житья мне теперь. Наплевать мне на все.

-- Что, на улице кровать поставишь? Спи без меня. Сам к Егору толкаешь, пьяница! Позвать, что ль, Егора сюда?

-- У-у! -- заскрежетал Просвирнин зубами. -- Дохлая кошка!

Пришли пешим строем солдаты к шапочному разбору, перегородили улицу, оцепили вещи. Огонь к утру ус-стал, будто застыдился своего ночного разбоя, улегся на последних красных венцах срубов.

И опять золотобровый вышел из-под земли, кинул золотыми веретенами в землю, опутал ее золотой пряжей, зазвенел на золотых шапках церквей, поплыл золотой лодкой по чарымским глубинам, золотыми листами расплавился в окнах на Числихе.

Покатилось, как развороченная карета, утро. Шипело и шаяло и тлело пожарище.

Будто выдернули у Числихи зубы во рту, оставили гнилые корешки на разводку -- печи голландские, русские, чугунки... Стояли они на пепелище каменными застывшими чернецами.

Улицу заняли столы, табуретки, укладки, деревянные кровати, кадушки, корыта, детские санки, глиняные корчаги и нечищенные ведерные самовары.

Ушли пожарные. Разбрелся понемногу праздный люд по домам. Погорельцы сидели на своем закопченном скарбе и молчали. Около баб влежку спали ребятишки.

Заводские кучками толпились около погорельцев, ободряли баб шуткой, голосом, доброй усмешкой.

Бабы повертывали головы к ребятишкам и горько усмехались.

-- Страховку, братцы, всем надо делать. А мы все отлыниваем, думаем, надувательство. В городе кажинный дом с бляхой от страхового общества. Как пожар, сорвал бляху -- ив карман. На другой день -- в контору. Подаешь бляху, а тебе деньги отгребают лопаточкой.

-- Наши дворцы в страховку не примут.

-- Без года неделя на Ехаловых был пожар. Смотри -- теснота-то какая! Не дома стоят, а штабеля с дровами, деревянный порох. Чиркни спичку -- и пошло.

-- Городскому голове по шапке надо. Вот что. Думе. Они, брюханы проклятые, около своих домов щебеночкой усыпают, панельки устраивают, садики разводят, а нам от городских денег ни шиша не остается. Мы на болотине дохнем, в грязи, в канавах. Разве у нас улицы? Не улицы у нас, а скотий прогон в деревне осенью. Как тут не гореть, когда к нам никакая помощь не доскачет из-за мостов да из-за дорог. А и доскачет -- пользы не больше. Где у нас вода, водопровод? Из бочки пожарной да из ведерка пожар такой заливать -- смех. Такое приспособление для самоварной трубы впору, а не для пожара.

-- По-настоящему, всю нашу стройку следовало спалить к черту, -- сказал Тулйнов. -- Ровное место оставить. Навалить заново земли, укатать катками, как бульвары делают, размежевать по ниточке и каменных домов настроить. Улицы тоже в камень. Водопровод там в каждую квартиру, газ, электричество. Так за границей живут рабочие.

Старик токарь Кубышкин насмешливо ухмыльнулся на Тулинова и заскрипел тоненьким, как у девочки-малолетки, голоском:

-- Ишь ты, поскакун какой! Приехал из Америки на зеленом венике! Дай тебя одернуть маленько. Не подумал, какие капиталы надо для этого? Да я, может, в каменном доме, ты меня спроси, и жить не жалаю! Мне деревянный давай.

Егор подтолкнул Тулинова под локоть и засмеялся. Тулинов разъярился на Кубышкина:

-- Ну что же? Можно, кому надо, деревянных настроить.

-- Заграница, заграница! Дальше своей перегороды не бывал, а тоже заграница! Там, небось, рабочим немного чище нашего живется! Сколько мастеров в России из немцев? Чего им надо у нас, ежели у них благодать? Лезут -- отбою нет. У себя житье славят, а лезут к нам.

Вдруг Просвирнин замотал своей тяжелой головой и закричал на Кубышкина:

-- Чего же тебе тогда надо, чертова перечница? Кубышкин запищал:

-- Потише, потише, Ваня! У старого человека язык может поперхнуться со страху.

Все засмеялись, громче всех засмеялась Аннушка. А Просвирнин не спускал глаз с Егора. Егор это чувствовал, пересилил себя и будто ничего не слыхал. Тогда Просвирнин оборотил свое лицо к Аннушке и прикрикнул на нее:

-- А ты чего, дура? Что тебя ангелы тешат?

-- Какое уж тут ангелы! -- хохотала Аннушка. -- До ангелов ли тут, когда о тебе разговор идет!..

Просвирнин зашевелился на месте, все переглянулись. Кубышкин звенел дальше:

-- Языком, Ванюша, не много наспособствуешь! Ты делом способствуй. Ежели бы человеку дать такие руки, как он в мыслях своих раскладывает, да он бы с неба все лишние звезды поснимал.

-- И поснимаем, -- заволновался Тулинов.

-- По-твоему, -- опять вмешался дрожащим голосом Просвирнин, -- лучше рылом в чей-нибудь сапог тыкаться? Ваксу на рожу переносить?

Тут рассердился Кубышкин.

-- Бормота ты, бормота! Вошь всегда думает о себе не меньше, как о слоне. А на самом деле рубаха на тебе есть, а ворота у рубахи нету. Ты, Ваня, -- кузнец, а повадка у тебя баринова, баринова, анбиции в тебе, как пару в котле.

-- От таких, как ты, и горим, -- завизжал в негодовании Тулинов. -- Где бы всем заодно, душа в душу, по согласу... У тебя один смысл, у другого тысяча смыслов. Соедини зараз -- гора треснет. А по-твоему, наплевать друг на дружку. Я тебе скажу для примера. Смотрит с неба луна. И все равно ей, что мост, что человек, потому -- дура она. Ты на луну похож.

-- А ты -- брехун брехунович! На одном месте не две вырастают разные ягоды? Ты с налету думаешь. А налетишь на столб, лоб не устоит. Ты столб подрой сначала, покачай его, он и ляжет. Улучшение жизни от себя приходит.

-- Лысина у тебя, как у апостола, а рассужденье, как у быка у пестрого. Песочница ты старая! -- бросил злобно Просвирнин. -- У-х! Так рука и зудит у меня. Все к черту надо перекувырнуть! Все вверх пупом надо поставить! И нас всех к черту! Спалить, сжечь, в ступе истолочь!..

-- Ты, ты, Кубышка! -- кричал во всю мочь Тулинов, прыгая на месте, -- ты уставился в одну точку -- мигать разучился. От самих да от самих... Мы-то отчего такие, не подумал? Оттого, что на сквозняке живем, дует во все пазы, во все щелочки, спина от работы колесом, глаза в землю глядят -- деньги ищут, не потерял ли кто? Я тоже хочу удовольствия. Обмыться я хочу от грязного положения. Почему им можно, а мне нельзя? По-твоему, попал человек в лужу, век ему сидеть в луже?

Старый Кубышкин схватил Тулинова за пиджак и подтянул к себе.

-- А я, а я тебе скажу -- жизнь улучшение помаленьку делает. Ты, ты не Тулинов, а Петушков. Ты, как петух, зря горланишь.

-- Да кой черт, наконец? Мне вот годов немного, а лет двадцать помню назад. За двадцать годов на Числи-хе два фонаря новых поставили да пять полицейских будок срубили. Какая мне от этого корысть? Я будто гляжу в окошко с постоялого двора на жизнь, а она -- чужая, а мы -- приезжие...

-- Та заносишься не по плечу, Тулинов! Не в этом главная суть. Хлеба край -- везде рай, нет ни куска -- везде тоска.

-- Тебе и хлеб-то Христа ради подают. Навалится хворь из-за спины, капиталов твоих на чуни не хватит. Не от болезни сначала, от голоду ноги протянешь.

Кубышкин засмеялся мелким, дробным, как песок, смехом.

-- Помирать все равно: что на полу, что на постеле. На Числихе мрут, на городу мрут. Смерть -- баба расхожая. В комнату войдет -- ни крестом, ни пестом от нее не отмашешься. Господь бог, я тебе скажу, не только что людей, лесу не уравнял. Ежели я прозываюсь Микиткой -- Митрея из меня не сделаешь. Ваше степенство так и останется вашим степенством В тебе пустая зависть живет. Ты, видно, около студентов пиджаком потерся. Они заразительные.

Тулинов махнул рукой.

-- С тобой говорить -- только мертвого смешить.

-- А у тебя, видно, загривок нетронутый. Не насовала тебе жизнь вот сюда, сюда, как следует...

Кубышкин потыкал себя под бока, в шею, в губы, подергал себя за кустики волос около лысины.

-- Ты на готовое в жизнь пришел. Конь ты с норовом, больше ничего. Легко с места тронуться, а попробуй обжиться на новом. Поумнее нас с тобой люди порядок установили. Знали, что делают. Не тронь его, щебнем завалит, браток. Со временем все придет, чему придти надо.

Фекла Пегая, вдова, рассердилась на старого Ку-бышкина, затолкала, затормошила его, закричала над самым ухом:

-- Ты вот брюхо-то из-за пояса распустил чего? От голоду? Жир копишь?

-- Постой, баба, -- отпихнулся Кубышкин, -- поот-дались малость. Я тебе скажу -- отчего с комара дождик скатывается. Оттого, что комар жирный. Вот и я такой жирный. А тебя от голоду на колокол похоже разносит. Смотри, у себя сиденье-то, будто карета.

Фекла застыдилась.

-- Чем укорил, пень старый. Нездоровьем укорил. Мне хуже хомута карета-та эта. Назад брюхо перевешивает. :

-- А ты не поддавайся, -- засмеялся Кубышкин. -- Грузило спереди подвяжи.

Тулинов сморщился на старика и с сердцем сказал ему: