Иван Евдокимов – Колокола (страница 21)

Эсфирь Марковна весело мотнула головой.

-- Кому другому, а Сидору Ивановичу, ой, я всегда готова сделать, как он хочет!

Сидор Мушка сунул деньги в карман и, уходя, буркнул:

-- До Нового году и носу не покажу. Мы... тоже... честь знаем!

Мося визгливо захохотал. У Эсфирь Марковны затряслись под пуховым платком старые разбухшие груди.

В ночь пришли с обыском. Берта услышала звонок в передней и вместе стук на черном ходу. Не попадая под плинтус будто растолстевшими сразу досками, с трудом закрыла отверстие, разбудила всех -- и пошла отпирать.

В комнатах затренькали жандармские шпоры, застучали тяжелые сапоги и кожаные валенки городовых. Эсфирь Марковну, Берту и Лию толстая рыжая баба увела в магазин и начала обыскивать. Эсфирь Марковна стояла бледная и затаившаяся в себе. Берта и Лия отвернулись от матери и стояли, как две низкорослые рябинки у плетня. В соседней комнате обыскивали Моею.

Берту и Лию рыжая баба скоро привела к Мосе и встала у дверей; Эсфирь Марковна переходила из комнаты в комнату с жандармами, и при ней обыскивали, роясь в белье, в книгах, в мебели, за обоями, оглядывали полы, припадая к ним ушами и слушая, отыскивая люки, лазили со свечой в дымоходы, открывали, обжигаясь, печные дверки, отдушины.

В магазине навалили груды шляпных картонок и коробок на прилавок, а потом вытряхивали шляпы в одно место на разостланную по полу бумагу. Эсфирь Марковна видела, как городовые совали в карманы ленточки, а ленточки выпускали из карманов розовые, голубые и черные уши. Страусовые перья дрожали на шляпах, как в живом птичьем хвосте, а брошенные на пол, они были, как кивера конницы.

Из магазина уходили, досадуя и затаенно стыдясь погрома, подчеркнуто супя брови. Сидор Мушка важно протащил кожаные валенки мимо Эсфирь Марковны и не поглядел на нее, не узнавая.

Часы много раз били: Эсфирь Марковна сбилась со счета. Обыскали комнаты и перешли на кухню. Два городовых трудно, торопливо открывали тяжелое, захоженное, сросшееся.с полом творило в подвал.

Творило грохнулось о пол, и, будто вытряхивали мешок из-под пшеничной муки, пыль поднялась густо и серо над люком. Долго и старательно осматривали, выстукивали.

Рассвет колотился в окна розовыми льдинками.

-- Кажется, все? -- вздохнул облегченно жандармский офицер и закурил, щелкая серебряным портсигаром с рубином. -- Сени обысканы?

-- Так точно!

А Сидор Мушка уже выкидывал из чулана картонки и коробки.

-- Чуланчик, ваше благородие!

Все повернулись к чулану и ждали. В узкие двери, как дым из трубы, шла густая, надсадная пыль.

-- Стой! Стой! -- приказал жандармский офицер. -- Не пыли так! Ты словно улицу подметаешь!

Эсфирь Марковна замерла. Сердце уныло заныло, и глаза сузились, замигали, как фитиль в догоревшем ночнике. Сидор Мушка посторонился. В чулан брезгливо прошел жандармский офицер, закрывая рот платком. За ним вошло два жандарма.

Эсфирь Марковна жадно слушала, привалясь к стенке чулана. Стучали о пол. Разворашивали падавшие картонки и чихали над дрожавшей свечой. А потом офицер со смехом сказал вполголоса:

-- Жидовская опрятность! Тут не живут лет двести!

Еще раздалось несколько ударов о пол, о стены. Эсфирь Марковна прижалась щекой к холодной переборке и одним глазом глядела через коридор на запылавшее розовой дрожью окно в комнате Моей.

Офицер выскочил из чулана и плотно обтер губы платком. С презрением и гадливостью он сказал Эсфирь Марковне:

-- Какая у вас отвратительная грязь! Неужели нельзя жить чище? Ведь это же свалка!

Эсфирь Марковна удивленно, непонимающе, мягко хитря, ответила:

-- Ой! И чего же вы хотите от чуланчика? Какая особенная гразь?

В столовой составлялся протокол.

Эсфирь Марковна не подымала успокоенных глаз на Берту, Лию и Моею, спокойно отвечала на задаваемые вопросы и приветливо улыбалась на шутки офицера. Берта и Лия сидели бледными черными арапчатами.

Моея жевал большие красные губы и лукаво глядел по своему огромному носу на офицера.

Отскрипели по снегу жандармы и городовые. Эсфирь Марковна села за стол и отвалилась на спинку стула. Глаза смеялись и слезились. Мося важно ходил по столовой. Берта и Лия возились у печки, прижимаясь к ней зазябнувшими животами.

Эсфирь Марковна отсчитала про себя восемь прозвеневших в боковой комнате ударов часов и озабоченно сказала:

-- Берточка! Надо типографию поить чаем.

Мося побежал в чулан, открыл творило и позвал:

-- Товарищи, вы не умерли еще там от штраха? Ваня Галочкин засмеялся в темноте:

-- Умерли не умерли, а поджилки трясутся. Ахум! Зажигай светильню! Пронесло!

Они все поднялись к отверстию. Мося хватал в полутемноте руки и пожимал.

-- Очень и очень даже здорово, -- вздохнул Бобров, -- но наверное ли они ушли далеко?

-- А что они, по-твоему, на завалинке сидят? -- шутил Ваня Галочкин.

В голосе Боброва было беспокойство, страх и отчаяние.

А Ахумьянц вдруг задыхающимся голосом закричал:

-- Братцы! Дайте мне сегодня покурить! Ваня Галочкин свистнул. Мося сказал:

-- Гут, гут, гут!

В девять часов на двери "Венского шика" он вывесил объявление:

МАГАЗИН ЗАКРЫТ НА ПАРУ ДНЕЙ.

Глава седьмая

Алеша проезжал на сером жеребце мимо "Венского шика", придерживал лошадь и глядел на окно. Лия давно уже придвинула стол на прежнее место. Она выходила и на углу садилась в лакированную пролетку или в сани с голубой спинкой. Алеша трогал лошадь. Серый жеребец уносил из города в поле. Там Лия вынимала из-под кофточки, из-за корсажа, из штанишек, с подпухшего живота листки -- и он рассовывал их по карманам, под сиденье, под ножной коврик.

Серый жеребец скакал по большаку. Проезжали деревнями, селами, усадьбами. Опускали вожжи и как бы дремали в легком покачивании. А потом жеребец неб четырьмя быстроногими верстами обратно в город. Алек ша высаживал Лию недалеко от "Венского шика" и медленно ехал домой, давая остынуть запотевшем мыльными клубами серому жеребцу.

Встречались на бульваре, в театре, на Прогонной улице. Она по делу выходила днем, с картонками в руках, уходила в далекие предместья, ехала на конке -- он поджидал и помогал нести картонки. В укромных местах Алеша разглядывал картонки и выбирал листки и газеты, быстро перекладывая в портфель или завертывая в бумагу и перевязывая заготовленной ленточкой.

-- Лия! Достаточно ли ты осторожна? -- боязливо спрашивал Алеша.

-- Тебя надо спросить об этом!

-- Я собаку съел на конспирации, -- горделиво сердился он. -- Зелюк должен беречь людей. А для него люди, как камни на мостовой. Выбоины будут на дороге, другими такими же камнями заделают -- и опять лошади стучат копытами.

-- О! Ты не знаешь Зелюка! Он хитрее всех людей на свете!

-- Будто так! Уж одно то, что Зелюк приносит прокламации тебе, девушке, ошибка. Ты случайно попадешься, ты не знаешь, какими дьявольскими способами и ловкостью обладают жандармы. Они у тебя вытянут такие признания, что ты сама удивишься, когда потом о них тебе скажут.

-- Алешка! -- засмеялась Лия, -- ты, я вижу, начинаешь трусить?

-- Какие ты говоришь глупости! -- резко прервал он.

-- Так помни -- девушки крепче мужчин. Найдут прокламации, газету? Не-е-т, они не узнают. Я не выдам Зелюка, пускай меня разрезают на ленточки.

-- Неужели ты, Лия, так убеждена?.. -- он запнулся.

-- В чем?

-- Ну... в революции.

Лия тревожно и жадно взглянула на задумавшегося Алешу.

-- А ты? А ты?

Раздумчиво, боря в себе сомнения, Алеша воскликнул:

-- Я... да... О, я-то, конечно!

И ему стало стыдно лжи. Он взял на ладонь ее маленькую руку, дохнул на нее и, закачавшись, проговорил: